А Наталья Николаевна стала горячо говорить ему, что не должна несправедливость остаться безнаказанной; что ее педагогическая практика в школе заканчивается, но она не может расстаться с 5-м «Б», пока не накажут тех, от кого пострадал Леня. Если она, Наталья Николаевна, не сумеет сейчас восстановить справедливость, то как же через год сюда придет на постоянную работу?.. (Она договорилась с директором, что, наверное, кончив институт, будет учительницей у них в школе.) Произнося слово «справедливость», Наталья Николаевна чувствовала неловкость: понятно ли пятикласснику это слово, сталкивался ли он уже с ним?

Но на прощание Хмелик ей сказал:

- Если вам нужно будет выбирать, лучше не идите в нашу школу работать…

Это был угрюмый, однако добрый совет. Лишенный простодушия.

Наталья Николаевна любила детей. Ей нравилось доходчиво и бодро растолковывать им непонятное, журить, незаметно любуясь их наивностью, жалеть, когда они, нескладно ответив, грустили из-за троек. Ей нравилось испытывать разнообразные и новые чувства. Ребячья жизнь казалась ей большой игрой со множеством забавных правил, к которым надо относиться серьезно, чтоб не оказаться чужаком в детском мире.

Совет Хмелика ошеломил двадцатилетнюю студентку своей ранней мудростью, на нем не было меты того, хоть и затейливого, но несложного мира, каким представлялось ей детство.

В разговоре, который завязался у Валерия с Натальей Николаевной, едва они познакомились (Наталья Николаевна разыскала его, узнав, что он - вожатый Хмелика), обоим хотелось спрашивать. Но оттого, что собеседница Валерия была напориста, и оттого, что она была почти учительница, Валерий поначалу только отвечал.

- Скажите, много в вашей школе хороших ребят? - начала Наталья Николаевна.

- Порядочно. Вообще говоря, много.

Они шли по бульвару. Выдался теплый вечер, неожиданный в череде холодных дней поздней осени, и аллеи заполнились гуляющими. Они шествовали парами, а иногда шеренгами, держась за руки. Впереди звучал баян.

- Сегодня лето нам дает последнюю гастроль, - не то проговорил, не то пропел какой-то парень за их спиной.

- И в комитете хорошие ребята? - спросила Наталья Николаевна.

- В комитете, безусловно, да, - ответил Валерий.

Было неудобно вести деловой разговор, лавируя между гуляющими.

- А есть в школе, наверное, и ребята похуже?

- Есть, конечно, похуже. - Валерий не мог смекнуть, куда гнет студентка.

- И что - приносят они вред? - Наталья Николаевна замедлила шаг, повернула голову к Валерию.

«Приносят, подлецы, да еще какой!» - подумал Валерий, но ответил скупо:

- Бывает, нарушают дисциплину.

- С Хмеликом и Лаптевым, например, «нарушения» были, да? - Тон у Натальи Николаевны был сдержанно-испытующий.

- Я сам про это все время думаю, - просто сказал Валерий.

Он хотел объяснить, что мешает уличить виновников, но Наталья Николаевна продолжала спрашивать. Ее новые вопросы, казалось, ничуть не касались судьбы Хмелика и Лаптева - она интересовалась, любят ли его товарищи и он сам читать и какие книги, кто увлекается театром, кто бывает на концертах в Консерватории. Валерий, недоумевая, рассказал, что читает книги, какие входят в программу по литературе, и еще некоторые, что Станкин - театрал, а Кавалерчик посещает музыкальный лекторий и по воскресеньям ходит на утренние концерты.

- Значит, книги любите, театр любите, музыку любите? Верно?

- Ага, любим, - ответил он утвердительно и вместе с тем озадаченно.

- А за нашу социалистическую культуру не боретесь! - резко сказала Наталья Николаевна.

Фраза эта показалась Валерию слишком громкой, - может быть, потому, что смысл ее был туманен. Культура связывалась в его представлении с парком культуры и отдыха, где летом можно было посидеть на скамеечке в тени, взять напрокат лодку, поиграть в шашки. Некультурно было свистеть в два пальца, браниться. Сейчас Валерий попытался определить мысленно, что в парке было для отдыха и что - самой культурой, но не смог и, немного растерянный, слегка задетый, произнес:

- Почему же не боремся?..

- Вот этого я не знаю, - сказала Наталья Николаевна.

То, что затем услышал Валерий, было неожиданно, потому что повторяло его мысли, а отчасти, правда сбивчиво, отвечало на них.

- Вы знаете, что школы называют очагами культуры? Понимаете почему?

Он неуверенно кивнул.

- Ну, потому, конечно, что в школе вы овладеваете культурой, то есть познаете науки, литературу.

Действительно, науки и литература - это культура, они проходили.

- И, понимаете, оттого, - продолжала Наталья Николаевна, - что хозяева в школе - те, кто вооружен культурой. По-моему, именно по этой причине… Собственно, прежде всего по этой причине школы называют очагами культуры. А по-вашему, так? Права я, по-вашему?

Тема разговора до сих пор не очень-то занимала Валерия, но подкупало его то, что Наталья Николаевна, взрослый человек, почти готовая учительница, делится с ним чем-то, не до конца для самой себя решенным, ищет у него подтверждения своим мыслям. И, благодарный за неподдельный интерес к себе, он ответил живо, как если б тема беседы и впрямь его волновала:

- Это абсолютно точно, Наталья Николаевна!

- Но тогда точно и вот что… Ведь если наоборот… если те, кто вооружен культурой, - не хозяева в школе, школу нельзя считать очагом культуры. Так?

Вот об этом он и думая недавно - правда, немного по-другому.

- Да, - сказал он. - Но как же так?! Я вот стараюсь, как говорится, обмозговать… У нас же очень многие…

Наталья Николаевна перебила его:

- Как - я не знаю. Но, кажется, я догадываюсь, что вы хотите сказать. Вы хотите сказать: многие комсомольцы и пионеры любят литературу, науку, театр. Они презирают шайку хулиганов, которые пытаются властвовать в школе, запугивать в ней всех, кого могут. Я с вами, безусловно, согласна - многие комсомольцы и пионеры их презирают. Но они соседствуют все-таки с темными силами. Они не борются за нашу культуру, а лишь в душе, точно в тиши музея, хранят уважение к ней!

Что-то помешало Валерию подметить во взрослом рассуждении и маленькую несуразность (студентка согласилась со словами, которые сама же приписала ему), и чрезмерную горячность. Он воспринимал сейчас одно - правду, что говорила Наталья Николаевна. Подробности ускользали, и даже сравнение - «в душе, точно в тиши музея» - лишь считанные секунды было для него диковинным. Позднее он ощущал уже не оригинальность, а только горечь этого сравнения.

- Как же все-таки так получается? - после паузы снова спросил Валерий.

- Не знаю, - ответила Наталья Николаевна в третий раз.

Несколько минут они шли молча.

- Вот этот переулок - мой, - сказала студентка. - Доведете меня до дому или, может быть…

- Нет, почему… доведу, - немедля отозвался он.

Оглядевшись, Валерий обнаружил, что ему совершенно незнакомо ни место, где он находится, ни название переулка на ржавой дощечке с полустершейся первой буквой и целехоньким твердым знаком на конце. Захваченный беседой, он не следил за дорогой и теперь помнил всего-навсего, что шагает, кажется, уже довольно долго.

Едва Наталья Николаевна и Валерий свернули в переулок, как от угла отделились трое молодцов - один лет четырнадцати, крупный и рослый, и двое поменьше, похлипче. Они последовали за Натальей Николаевной и Валерием, сначала нарочно громко переговариваясь между собой: «Какая пара», «Вот это пара!», «Жених с невестой!», «Любовь до гроба!» Затем парнишка поменьше забежал вперед и, хихикая, спросил:

- Вы скоро женитесь?..

- Чего ты, не видишь - уже! - басовито откликнулся рослый парень, шедший позади.

- Ребята, как не совестно безобразничать! - возмутилась Наталья Николаевна. - Прекратите сейчас же балаган!

- Жена обиделась! - объявил старший, а двое других старательно захохотали во все горло, семеня по пятам за студенткой и Валерием.