— Подумаешь, учеба! Были бы деньги, с деньгами везде примут за ученого.

— Не те времена, — возразила Феня.

Отец побагровел и вдруг закричал:

— Замолчи! На губах еще молоко не обсохло, а лезет учить отца! Да ты понимаешь ли: нет денег — и ты не человек, пустышка, от любого зависишь, а есть — сам себе хозяин, козырем ходишь.

— Папа, но мне стыдно, поверь, я до этого дня не знала даже, чем занимаюсь и кто такая моя тетка, а теперь в школе проходу не дают, обзывают по-всякому, и на улицу нельзя показаться: людям уже известно, что у тетки руки нечисты, и меня к ней примазывают.

— Стыд не дым, глаза не выест, — махнул рукой отец. — Собери-ка, мать, сальца, яблочек моченых, пусть отвезет Анне.

— Папа, я не поеду, — тихо, но твердо сказала Феня.

— Ну, раз не поедешь, так катись на все четыре стороны, дармоедов держать не собираюсь!

— Пойду сама работать.

— Куда это?

— В колхоз…

Аким сухо рассмеялся:

— Ну и додумалась! Хватит шутить-то, собирайся!

Мать стояла в стороне, утирала платком глаза. Она хорошо знала Акима, его тяжелый характер, но дочь такой спокойной и рассудительной видела впервые.

— Ладно уж вам, и ты тоже забубнил свое: «Собирайся, собирайся», — осадила она мужа. — Пусть погостит денек-другой…

— Твое дело помалкивать, а то я сейчас обеим покажу, кто тут хозяин!

Ребятишки залезли на печь и притихли, только глазенки их следили за всем, что происходит в избе.

— Так едешь?

— Нет.

— Тогда с глаз долой, чтобы ноги твоей в избе не было.

— Аким, опомнись!.. — со слезами прошептала мать.

— А ты замолчи, потатчица! — И снова косоватый, предостерегающий взгляд в сторону дочери: — Я кому говорю?

Феня стала молча одеваться.

— Заработаешь деньги, пальто и шаль верни — дома пригодятся.

Феня посмотрела вокруг, взяла старый ситцевый платок у запечья, накинула на голову и вышла. Тяжелая дверь, настывшая за день, скрипнула со всхлипом, жалобно.

Аким спохватился, перевел дыхание, сердце на минуту отмякло: «Что же это я?..»

— Вернись!

Ответа не последовало.

Выходя, Феня запомнила жалкое, растерянное лицо матери, слезы, блеснувшие на ее ресницах. Превозмогая боль в сердце, стараясь заглушить в себе слабость, прошла через сени на крыльцо. Следом послышались порывистые шаги матери.

— Феняшка!.. — донеслось с крыльца.

Не оглянулась. Сразу свернула в ближний проулок. Студеная, злая поземка больно хлестнула снежной крупой в лицо, пытаясь столкнуть Феню в канаву, но она не поддалась ее напору и, повернув плечо навстречу ветру, упрямо пошла вперед.

Меж редкими березами виднелась темно-синяя, взбухшая хребтина льда на Оке. Не за горами и разлив. Весна идет… Феня остановилась у обрывистого берега реки. Творилось что-то непонятное, странное: Ока неспокойно ворочалась под ледяным покровом, глухо стонала. До слуха Фени доносилось гудение проводов и пронзительный свист прошлогоднего сухого камыша. Погода ломалась. Первый весенний месяц оказался вовсе не мирным — сошлись на берегу Оки холодный и теплый ветры, со всего маху ударились грудь в грудь… Фене стало тревожно и страшно, неспокойное дыхание освобождающейся реки вызывало в душе смятение. «Как же теперь? куда идти? что делать?..»

Жадно, с тоской и болью смотрела девушка в заокскую сторону, словно навек хотела унести с собой в душе, навсегда запечатлеть взглядом родной край, с которым едва-едва увиделась и снова должна расстаться. «Уеду куда-нибудь подальше».

Ощущение пустоты и одиночества все время не оставляло Феню. Она вспомнила о Егорке и Маше, и сердце ее сжалось.

Начинало вечереть, а Феня все еще стояла у речного обрыва, не в силах оторвать взгляд от родных мест. Так она долго и пристально смотрела на далекие шевелящиеся огни приокских сел, разбросанных по косогорам, потом перевела взгляд на голубоватую звезду, мигавшую острым, холодным блеском с небесной вышины, — кажется, и там бушуют неспокойные ветры. Зябкая дрожь вдруг охватила Феню, и девушка заспешила по дороге, не зная, куда и зачем.

Вскоре повалил густой мокрый снег, лицо от прикосновения крупных снежинок зябло, слезились на ветру глаза. Уходя из дому, Феня забыла взять перчатки, рукам стало холодно. Ни огней, ни первых ранних звезд теперь не было видно. Феня пошла быстрей, чтобы хоть чуть-чуть согреться, но ее по-прежнему знобило. Так она шла минут десять, может, и больше и вдруг заметила, что опять топчется у обрыва. «Как я не сорвалась только?!» — подумала она с ужасом и вновь стала искать дорогу.

Влево за пеленой пурги лежало село. Феня слышала чей-то далекий глухой голос, но не пошла на него. Слегка подавшись правым плечом вперед, то и дело протирая глаза, она упрямо пробиралась к дороге, лежащей вдоль Оки, шаг за шагом одолевала напор студеного ветра. Неожиданно в белесой мгле смутно обрисовалась фигура идущего навстречу человека. Феня едва не столкнулась с ним.

— Кто это?.. — спросила она и различила в человеке, только что выбравшемся из метельной завесы, женщину.

— Свои, свои! — отозвалась женщина, утирая рукавом лицо. — Ты куда же, сердешная, на ночь глядя идешь-то? Страсть-то какая на улице — ни зги не видно! В такую погоду хозяин собаку со двора не выгонит.

Женщина смахнула липкий снег со лба, приблизилась к Фене и ахнула:

— Феняшка, да никак это ты?

Девушку тронул участливый голос незнакомки. Вгляделась хорошенько — так это же Матрена, мать Наташки, одной из школьных подруг! Всхлипывая, Феня промолвила с трудом:

— Я, конечно, я! Вот домой приехала, а отец…

— Зайдем-ка ко мне, в тепле все и расскажешь. — Тетка Матрена взяла девушку под руку. — Да я гляжу, у тебя и варежек нет. Руки поди окоченели, бери мои. Утром тепло, к вечеру холод — зима с весной сцепились.

Феня взяла варежки, надела и через некоторое время перестала всхлипывать.

— Откуда же вы сами-то в такую погоду, тетя Матрена? — спросила она.

— С фермы иду, коров доила.

Всю дорогу Феня расспрашивала у Матрены о Наташке — как учится, как живет.

Войдя в избу, тетка Матрена сразу же распорядилась:

— Раздевайся — и на печку!

А сама загремела сковородками и кастрюлями.

Наташки дома не было. Феня взобралась на печку, пригрелась. Запах сохнущего жита, сильный и сладковато-сытый, увел Феню в детство… Вот так же лежишь, бывало, на печи, зарывшись, как в горячий песок, в зерно, а покойная бабка рассказывает сказки. Чуть зашевелишься в полусне — зерно потекло на пол. Бабка толкнет тебя локтем — не озоруй!

Тепло расслабляло окоченевшее тело, щедро ласкало плечи и спину. Феня глубоко-глубоко вздохнула — чужие люди пригрели! — и тихо, совсем неслышно, всхлипнула в подушку. На крыльце послышались чьи-то шаги, кто-то, входя, звонким мальчишеским голосом сказал:

— Мам, есть хочу — ужас!

«Наташка!» — догадалась Феня.

— Всегда ты так: бегаешь, бегаешь целыми днями, а домой заглянуть, щец хлебнуть — нет тебя. Где опять шуты носили?

— В конюшне была.

— Феня из Москвы приехала, — шепнула Матрена, думая, что Феня задремала.

— Правда? — обрадовалась Наташа и снова начала обувать валенки, брошенные у порога. — Я сбегаю на минутку, ладно, мам? Только погляжу на нее, ну хоть чуть-чуть, одним глазком, и обратно, — тараторила Наташа.

— Некуда бежать-то — вон она на печке, лезь к ней, согреетесь — будем ужинать.

Наташа, охнув, проворно вскочила на печь к подруге и стала тормошить ее:

— Феня, ты ли это? Вот молодец, зашла, я так по тебе соскучилась!

Наташа обняла подругу, приникла к ее щеке. От волос Фени пахло травой душицей. При свете электрической лампы Наташа стала рассматривать Фенино платье.

— Ну-ка, слазь поскорей, я погляжу, каким фасоном пошито. Ну…

— Что ты к ней пристала со своим фасоном! — сказала Матрена. — Девка перемерзла, как бы не заболела, а ты докучаешь.

— Я уже согрелась, тетя Матрена, только сердце что-то болит, — отозвалась Феня.