«Да, смешного тут мало», — подумала я и присела к столу.

— Зачем пришла? Перевоспитывать? — грубо спросил один из грузчиков.

— Пока не за этим.

— А из какого вы общества?

Я в недоумении посмотрела на них.

— По-моему, мы все из одного общества — из советского, социалистического…

— Ну нет, — вмешался Покровский-Дубровский. — Вы другого поля ягода, а нашему брату всю жизнь ходить с клеймом — «бывший зек»…

— Ничего подобного, — перебила я его. — Будете честно работать — никогда не вспомнят о вашем прошлом.

— А квартиру в случае, если приедет семья, дадут?

— Конечно, дадут! Возьмите в отделе кадров вызов и посылайте семье. С жильем к весне будет легче.

— А как заработки?

— Это зависит от того, как вы будете работать. Попотеете — и гроши на бочку. Сейчас строим склады, причалы, дома: весной предстоит погрузка и разгрузка судов. Стоит влезть в работу — все забудется.

— Днем забудется, а вечером в общежитии припомнится, — сказал кто-то…

— Не каркай, видно будет, — перебил Кириллов.

— А учиться можно?

— Конечно. Можно и нужно. Сейчас в порту как раз организуются курсы крановщиков и лебедчиков.

— Это неплохо.

— А кто у вас бригадир? — спросила я.

— Кириллов.

— А староста комнаты?

— Еще нет.

— Тогда надо выбрать.

Ребята переглянулись. Кириллов предложил Степанова:

— Мужичок хозяйственный. Будь спок.

— Хозяйственный! Его слушать не будут.

Кириллов хряпнул кулаком по столу.

— Будут! А кто не будет, разговор заимеет со мной. Ясно?

В дверь просунулась вахтерша, сказала:

— Начальство идет, а с ними избитый. Всех сзывают в коридор.

— Начинается! — вздохнул кто-то.

— Черт их принес!

Я успокоила ребят:

— Начальник порта хочет познакомиться с народом. Когда мы приехали, нас тоже так собирали. Давайте побыстрее закончим с выборами старосты.

— А ну, братва, голоснем! — кинул взгляд на своих товарищей Покровский-Дубровский.

— Голоснем! — загудели жильцы.

Степанов был избран единогласно. Кириллов тут же вручил ему знак власти — ключ от комнаты.

— Держи пока железный, — золотой не заработали.

В коридоре яблоку негде упасть — собралось человек сто. Я протиснулась к столу и увидела за спиной Булатова Сашку. Он еле держался на ногах.

— Ты-то зачем притащился сюда? — спросила я шепотом.

— Так надо…

Грузчики недобро посматривали на Булатова. «Послушаем, что скажет нам батя!» — говорили их насмешливые глаза. Вперед вышел враскачку, по давней флотской моде, парень в тельняшке — в руках гитара с огромным алым бантом. Тренькнув на семиструнной, «моряк» широко улыбнулся.

— На гастроли собрался, Жора? — подмигнул ему Кириллов.

— А ты как думал? Моряк — человек свободной жизни. Чего мне терять на свете? Вся собственность — гитара, тельняшка да веселая душа…

— Трепло ты, а не моряк! — бросил кто-то невидимый из-за толпы.

Булатов весело улыбнулся:

— А ну, морячок, дай-ка гитаришку. Давно не держал в руках.

Жорка вручил Булатову свое сокровище, бросил при этом косой взгляд в ту сторону, откуда послышалась обидная реплика.

Булатов прошелся по струнам, подкрутил колки я вдруг тряхнул с перезвоном «Камаринскую», да так лихо, что все заулыбались, один лишь Жорка сверлил толпу злым взглядом.

— Хороша гитарка, морячок, — проговорил Семен Антонович, — звонкая!

— Звонкая, да жизнь наша, начальничек, нынче не звонкая!..

— Чем же это она не звонкая? Грошей нема?

Грузчики разом загомонили, двинулись к Булатову.

— Ты, начальничек, брось шутковать, нам не пять лет, носы утираем сами.

— Спецовку обещали дать, рукавицы, а где они? На, посмотри на руки, — Один из грузчиков протянул руки — они были в кровавых мозолях. — С такими руками попробуй трос завести в мороз. Где телогрейки, где брюки и валенки? Гони, начальничек, не обеднеешь.

Я смотрела на Жорку и думала: «Так вот, оказывается, кто держит людей во власти неписаных тюремных законов! Тельняшка да гитара…» Меня удивило и в то же время обрадовало, что Жоркина власть дала трещину, «Трепло ты, а не моряк!..» — звенело в моих ушах.

Семен Антонович вдруг рассмеялся.

— Я их «Камаринской» для знакомства, а они… Что ж, вольному воля. Кто хочет работать — быстрей засучивай рукава, кто пятки мажет салом — не удерживаем, тикайте.

В это время к столу протиснулись Толя Пышный и начальник ремонтно-строительного участка Григорьев. Крепко расставив ноги, Григорьев переглянулся с Булатовым.

— А ну, скажи, скажи им красное словцо!

— Я, товарищи, тоже четыре года как вернулся оттуда, откуда и вы, — начал Григорьев. — Отдубасил семь лет, и меня, как вас, никто с распростертыми объятиями не встречал, условий для жизни не создавал, жена от меня отказалась, ушла к другому. А я все же не упал духом, начал работать и учиться, получил специальность, женился, забрал у бывшей жены дочь.

Гул в коридоре утих. Слова Григорьева задели ребят за живое.

Слово попросил Толя Пышный.

— Сегодня я, товарищи, видел, как играет в барах наша Гремучая. Ох, и свирепа ж, сатана! Волны, сами знаете, кипят, в щепки крошат что ни попадись. Вот, думаю, течет река, вода на стрежне мутная. Чего только нет в ней: вулканический шлак, пепел, ил, песок! А прошла Гремучая бары, перебесилась, глядишь, начинает на левой отмели очищаться: песок, шлак и пепел оседают на дно, а волна пошла себе к океану, чистая, веселая, звонкая, как хрусталь… Так и с людьми…

Грузчики внимательно слушали Толю. Кто-то сказал: «Силен кореш!» А Толя без обиняков спросил:

— Что у вас было с агитатором, за что избили его?

— Эй, пятая, выходи! — скомандовал Покровский-Дубровский.

В дальнем углу коридора зашевелились, зашептались, и, словно пробка из бочки, выскочил к столу плотный, невысокий мужичок.

— Гражданин агитатор… — начал было мужичок.

Ему тут же подсказали:

— Не гражданин, а товарищ!

Он, смутившись, продолжал:

— Да-да, товарищ! Вы уж извините — привык… Ну так вот, товарищ агитатор сам виноват. Зачем он нас обидел? «Вам, говорит, в каталажку всегда дорога открыта!» Да еще обозвал Петруху бандитом, а он у нас работяга! Ну, мы, конечно, агитатора вежливо попросили уйти, пока не поздно, а он давай повышать голос. А на нас, товарищ начальник, голос повышать нельзя, мы шибко нервные люди, потихонечку надо с нами. Двинули мы агитатора к двери, а он сдачи нам, ну и пошло. Здорово дерется, сукин сын! Наших троих крепко саданул. Сильный, чертяка! А все-таки, если у вас так уж положено в каждую бригаду агитатора закреплять, нам его не надо, пришлите другого, с этим кашу не сваришь, откровенно говорим.

Я тут же подумала: «Сашка глупо повел себя, надо как-то исправить его ошибку». И тут слова попросил Сашка.

— Прошу извинить меня, товарищи, — глухо проговорил он. — Погорячился я… Кулаки — они, знаешь, иногда чешутся…

По коридору пронесся одобрительный смешок. А когда Сашка попросил у грузчиков разрешения приходить к ним не как агитатор, а так просто, сзади выкрикнули:

— А не боишься, что ребра пересчитаем?

Сашка ответил:

— Не боюсь, потому что знаю, этого больше не повторится, и еще скажу: доволен и рад, что в вас есть гордость…

— Берите себя в руки, хлопцы!.. — сказал Булатов.

— Верно, начальник. Пьянства у нас много, время идет на распыл. Есть такие, сами на работу не выходят и других запугивают…

Я почувствовала, как между нами рождается близость. Грузчики говорили зло, но откровенно. Сашка Бес нашел в себе мужество признаться, только Жорка по-прежнему смотрел вдоль коридора сузившимися, колючими глазами…

Перед самым концом собрания в коридор с улицы, в облаке морозного пара, ввалился кладовщик. Отдуваясь, он нес в обеих руках по огромной связке телогреек.

— Давай их сюда! — крикнул ему Семен Антонович.

Кладовщик кое-как пробился к столу и сложил свою ношу в кучу. Булатов, закурив, облокотился на груду телогреек, как будто только и ждал их, чтобы отдохнуть. Ребята выжидающе смотрели на него. «Зачем это он велел притащить сюда спецовки? — подумала я. — Неужели их не могли выдать через склад?»