Я слушала и не злилась на него. Нет, сейчас я думала о другом. Мне стало ясным то, что совсем недавно казалось неразрешимым. Я могу еще исправить ошибку. Я свернула с дороги, оступилась. Любила ли я Валентина? Теперь пришло время решить все. Мне надо встретиться с Игорем. От этой встречи зависит многое, очень многое…

Я не знала, как убедить Бориса в том, что все-таки я останусь на Камчатке.

Мне по душе камчатское житье — трудное, кипучее, с сугробами снега до неба и голубоватыми коридорами, проложенными в этих сугробах, с манящими огнями «Богатыря» на берегу, с разноцветными столбами северного сияния в ночном небе. Тут только, в этих краях, по-настоящему и узнаешь людей. Одно волновало: что будет с грузчиками? Сложится ли из них дружная трудовая семья или так и останутся они ворами? Всякое может быть — и безрассудные жертвы, и глупые, жестокие заблуждения… От этого никуда не уйти. Жизнь есть жизнь.

Так я сидела и думала. Борис тоже размышлял о чем-то своем, а потом вдруг проговорил:

— Прошлого не вернешь. Его не сделаешь другим, лучшим…

Я прислушалась к этим словам, вспомнила, с каким ожесточением Борька скреб ржавчину с боков «Богатыря», как ему хотелось освободиться тогда от всего наносного, грязного, мешавшего ему жить по-новому. А он, как бы улавливая ход моих мыслей, сказал:

— Вор крадет ценности у людей, но обворовывает прежде всего самого себя. За деньги и тряпки не купишь честного имени, Галка, а оно нужно, ох как нужно человеку! Я многое потерял, потому что не верил хорошим людям, потому что не умел ценить то, что мне дано было жизнью.

Мы долго еще сидели, предаваясь раздумьям. И не для какой-то горькой услады думали о прошлом мы с Борькой, а для будущего… Мы верили…

Неожиданно сквозь гул океана послышался голос вахтенного:

— Судно, судно! Вижу вблизи судно!..

— Черт возьми, как бы в этой снежной заварухе пароход не наткнулся на нас! — кинулся к двери Борис.

Я тоже попыталась встать, но моя попытка так и осталась попыткой. Пришлось снова лечь. Как хотелось мне быть там, на палубе! Сердце мое билось тревожно и радостно. Но вот парни вернулись в кубрик. Ликование оказалось преждевременным — нас не заметили, судно прошло мимо. И опять потекли тоскливые часы размышления и адских мук от десятибалльной качки. Потом, не помню как, я заснула. Проснулась от толчка — будил матрос:

— Галина Ивановна, нас нашли!.. Буксир «Бурный»!

— Где он?

— Рядом.

Я еле поднялась и, придерживаясь за стены и поручни трапа, с трудом выбралась из кубрика. На палубе стояли все: Лешка, Борис, механик и грузчики — и все как один небритые. Горло мое перехватила спазма. Борис поддержал меня под руку, а мне хотелось кричать, петь. Дорогие мои, небритые черти, как хорошо все-таки быть рядом с вами! Как хорошо жить на свете!

Ветер начал утихать. «Бурный» подходит все ближе и ближе. Я ловлю взгляд Лешки. Лешка отворачивается от меня, и я вижу, как он судорожно трет кулаком глаза. Милый Лешка, чудак дорогой, какую ты сумел поднять непосильную тяжесть!

Борис жмет мне локоть:

— Все хорошо, Галка!..

Капитан буксира дал команду всем нам перейти с плашкоута на судно. Мне опять помог перебраться Борька. И вот я у врача. «Никаких болезненных изменений в организме не произошло», — сказал он. «А какие могут быть изменения?» — подумала я. Но все равно меня уложили в постель.

Мне не лежалось, хотелось знать, что нового на материке, где мы находимся и скоро ли будем в порту.

Я поднялась в рубку и первым, кого увидела, был хмурый Лешка.

— Что с тобой, Леша?

Борис, стоявший рядом, махнул рукой и показал на океан. Шторм почти утих. Слепящий снег не сек больше лицо. Небо очистилось. Но плашкоуты неизвестно почему удалялись от «Бурного». И как-то странно вертелись. А катера не было видно… Я снова посмотрела на Борьку. И он мне шепотом рассказал, что случилось.

«Прибой» был взят на буксир «Бурным», а за «Прибоем» пошли плашкоуты. Пока «Бурный» шел малым ходом, все было отлично. Но когда дали средний ход, катер стало захлестывать волной. Минут через десять «Прибой» вдруг принял странное положение: форштевень задрался кверху, а корма ушла под воду. Постояв так несколько минут, катер совсем скрылся. Трос, что соединял его с плашкоутами, обрезало как ножом, и плашкоуты разошлись в разные стороны. Теперь «Прибой» держался только на тросе, соединявшем его с «Бурным».

Лешка умолял капитана не обрубать трос и тащить катер волоком под водой. Капитан согласился. Но попытка эта не удалась — трос оборвался, и вытащили только клюз и носовую часть палубы.

— Ну а что с плашкоутами? — спросила я.

— Сейчас их подтянут по одному.

Шторм совсем утих. К нам подошел еще один буксир, но в его помощи мы уже не нуждались — полным ходом шли на Усть-Гремучий, Через восемь часов показались бары. Я не выходила из рубки… На Лешку жаль смотреть. Он мрачен и даже как-то осунулся. Я попыталась было успокоить его, но он закричал:

— Какого черта лезешь? И что ты понимаешь! Ведь это был мой первый катер…

Борис отвел меня в сторону:

— Не надо…

Я взглянула на приближающийся берег и в который уже раз подумала: «Не из-за меня ли все это случилось?..»

С сердцем, полным смятения, искренней боли за Лешку, сочувствия его беде и радости, что осталась жива, сошла я на землю. В эту минуту как-то неожиданно при-глохло, отдалилось все то, что мы перетерпели и пережили во время шторма. Ребята были уже на берегу. Матвей с мрачным лицом стоял в стороне, теребя в руках снятую с головы шапку…

Здравствуй, дорогая наша кошка, здравствуй, Усть-Гремучий!

Встречающие целовали меня, что-то говорили, смеялись. Шел уже четвертый день нового года!.. Голова была как в тумане. Зашла в коммерческий отдел. Кущ обнял меня. Я положила на стол документы и, не понимая, даже не слыша обращенных ко мне вопросов, вышла улыбаясь из управления.

На пороге меня поймал Толя, тоже обнял, затем слегка отстранил и, пристально посмотрев в глаза, сказал:

— Задала ты мне страху…

— А тебе-то что?

— Ну да как же, — смутился он, — я за всех побаивался, ведь мне было известно, что будет шторм, я знал, что ты пошла оформлять документы, мог вмешаться, запретить…

— Ты многое мог бы… — вздохнула я и, не докончив мысль, быстро зашагала домой, ругая себя за то, что была с Толей резкой. Устала. Нервы сдали.

Толя проводил меня каким-то странным, растерянным взглядом. Он думал, что я не замечу, как поворачивалась его голова в мою сторону. Мы не встретились с ним в эту минуту взглядами, но я боковым зрением все же перехватила загадочный блеск его глаз. Чего Толя так смотрит на меня? Жалеет? Жалел бы кого-нибудь другого. Какой интерес засматриваться на замужнюю женщину?

Я торопилась домой. Как приятно чувствовать, что ты на земле, твердой земле, что у тебя есть дом и там ты можешь отдохнуть. Я вбежала в свою комнату и первое, что увидела, — это кучу писем и поздравлений с Новым годом.

Схватила телеграмму от Игоря, подошла к окну. Игорь огорчен моим молчанием — почему не поздравила с Новым годом… Я напишу тебе, Игорь, я все объясню тебе.

Подошла к зеркалу. Почему-то назойливо тревожил, сбивал с толку загадочный взгляд Толи. В самом деле, что на меня смотреть? Глаза?.. Ничего в них особенного. Обыкновенные, серые. Чем я могу нравиться ребятам? А может быть… Смутная догадка заставила меня улыбнуться. Вот за что, наверное, нравлюсь я — за улыбку! Вызывающая, чертовски дерзкая улыбка. Зубы сверкают — ровные, сплошные, белые как кипень. В старое время бабушки о таких ярких зубах говорили — скатный жемчуг, сахарок. Почему мы иногда в грош ставим то, что дано нам природой? Не каждая из нас красива, но порой мы бываем очень милы. Кто-то искоса поглядывает нам вслед, восхищается нами, кто-то тайно вздыхает о нас, кто-то в позднюю пору, заложив руки под голову, долго-долго не может заснуть, все думает, и чудятся ему глаза той, недоступной и гордой… Глаза, которые не одному парню прожгли душу!