Я стояла перед зеркалом и не знала, что делать с прической! Несмотря на обилие шпилек и заколок, она все-таки не получалась. Баклановы терпеливо ждали меня. Я распустила волосы и уложила их так, как ношу всегда, заколола сзади шпильками, накинула платок.

— Готова!

— Вот и хорошо. — Наталья Ивановна подтолкнула меня к двери. — Пошли. Ерофеевы уже заждались нас.

— А вы их знаете?

— Конечно, по Владивостоку. Лет двадцать жили рядом.

Мы вышли на улицу. Ветер сбивал с ног, пьяно кружил поземку. Мне почему-то вдруг сделалось так хорошо, что я, обняв Наталью Ивановну, воскликнула:

— Нравится мне на Камчатке! А вам?

— Очень! — ответила она.

Александр Егорович шутя толкнул меня в сугроб, а потом важно сказал:

— Ей нравится везде, где живу я. Понятно?

Мы рассмеялись. Нам не мешали идти к лесному причалу ни снег, ни ветер, ни отсутствие уличного света. Ерофеевы жили в рыбокомбинатовском домике. Мы поднялись на крыльцо, постучались. Дверь открыла симпатичная пожилая женщина.

— Входите, входите…

Передняя у Ерофеевых теплая и уютная. Электрическая лампочка освещала дрова, сложенные рядком вдоль стенки, лед в ящике.

— Да у вас тут настоящие хоромы, — оглядевшись, заявил Александр Егорович. — Не то что у нас.

— Хоромы не хоромы, а по сравнению с вашей комнатой…

— Да уж с нашей комнатой нечего и сравнивать. Что поделаешь — начальство!

Бакланов шутил. Он-то знал, что Илларион Ерофеевич получил квартиру от рыбокомбината — контора капитана порта обслуживает и рыбаков.

— Да вы побыстрей входите, — гостеприимно зазывала нас хозяйка дома, — хватит вам обметать валенки.

Давно я не видела такого обжитого уголка, наверное с тех пор, как приехала с материка. Здесь мне все казалось на своем месте. В обширной кухне, обставленной под столовую, стояли большой круглый стол, диван, оригинальный буфет, как я потом узнала — японский. Во второй комнате — тахта, трюмо, шифоньер и пианино. А перед окнами невысокие трех- и четырехъярусные столики, на них цветы. К стенам искусно пристроены вазочки с вьющимися растениями, и до того все красиво, что я стояла очарованная.

— Ты чего молчишь? — спросил Александр Егорович.

— Я просто поражена: здесь, на Камчатке, — и такое!..

— Что «такое»?

— Ну, уголок этот… Так уютно, что кажется, я попала в хорошую квартиру в большом городе. И давно у вас такая красота? — спросила я у хозяйки.

— Как приехали, три месяца уже.

— Ой, замечательно!

— Хватит ойкать, — шутливо прервал меня Александр Егорович, — знакомься. — Бакланов представил хозяйку дома: — Александра Федоровна. А это та самая Галина Певчая из Панина, которая тонула и не утонула и теперь вот ойкает.

Александра Федоровна усадила меня в кресло и по-матерински ласково спросила:

— Страшно было?

— Очень! Ну, а потом страх прошел…

Ерофеевы изучающе, с улыбкой поглядывали на меня, Я впервые попала к ним, и мне нравились эти пожилые люди. Александре Федоровне было под шестьдесят, Иллариону Ерофеевичу столько же, но их глаза блестели молодостью, неистраченной силой.

— Ну-с, дорогие гости, — проговорила Александра Федоровна, — прошу за стол.

— За стол? Это недурно, — обрадовался Александр Егорович, потирая руки. — У меня с самого утра нос чешется.

Мужчины плутовато переглянулись, мне же не хотелось уходить в столовую. Я рассматривала обстановку комнаты и удивлялась красоте и изяществу разных безделушек, расставленных в беспорядке на туалете, на полке для книг, на пианино. Вообще-то я не очень люблю безделушки. Но то, что бросилось мне в глаза здесь, было ново, интересно. Вот маленький пингвин. Из его белого живота вынимаются один одного меньше пингвинята. Или бамбуковый веер: стоит передвинуть какую-то планочку — и у тебя в руках чудесный китайский зонтик. А пышная травка? Это ли не загляденье! В сосуды налита вода, и, очевидно, чуть-чуть добавлено земли. Травка растет вольготно, радует глаз — светло-зеленая, нежная, с белой прожилкой по стеблю. В других сосудах травка голубоватая, Я пригляделась, и мне стало интересно, как она растет. Из маленькой почки развертывается куча крохотных листиков, а у их основания, на стебле, проклевываются корешки, и вновь повторяется то же самое, и так до бесконечности. По нитке со шкафа лезет на потолок вьюн, добрался до него и уже пытается заглянуть в столовую… Я пошла вслед за вьюном и тоже попала в столовую…

Меня очень обрадовала простота в отношениях между супругами Ерофеевыми и гостями — никакой натянутости. Как будто за столом сидит большая дружная семья, и я сама здесь совсем не случайный человек, а своя, близкая всем. Как быстро на севере сходятся люди! Едва встретились с Александрой Федоровной, как я уже для нее и «дочка», и «родная», и «Галюша»… Чудесные старики! Спрошу-ка я сейчас о Лешке у Ерофеева. Нет, лучше чуть попозже. Пусть отдыхают от дел. Позже — спрошу.

Все шутили, смеялись, особенно подтрунивали над Баклановым. Илларион Ерофеевич, толкнув меня локтем, шепнул:

— Галюша, а ты еще не слышала о том, как вернулся с войны Александр Егорович?

— Нет, а что?

— А ты поинтересуйся.

— Ладно уж вам! — шутливо нахмурил брови Александр Егорович. — Выехали из Владивостока, и старые байки пора забыть, новыми надо обзаводиться.

— Нет, такое не забывается, — блестя глазами, проговорила Наталья Ивановна. — Тем более тут, на Камчатке. Ты сам напоминаешь чуть ли не каждый день — все на охоту да на охоту рвешься.

— Я каждый день напоминаю? Да ты, старуха, никак рехнулась!

— И ничего не рехнулась. Кто собирается на рябчиков и зайцев?

— Я собираюсь. А при чем же тут мой приезд из армии?

— Напомнить?

И Наталья Ивановна, не дождавшись ответа, начала рассказывать:

— В войну мне пришлось туго. Хорошо хоть моряки помогали со «Степана Разина», на котором до войны плавал помполитом Александр Егорович, иначе бы не знаю, как пережила я. «Степан Разин» ходил в Америку. Моряки привозили мне продукты, одежонку для ребятишек. Кончилась война, через несколько дней получаю из Германии телеграмму: выехал! Радость-то какая!

— Давай теперь я продолжу, — улыбаясь, вмешался Илларион Ерофеевич. — Как-никак чемодан-то нашего фронтовика мне пришлось тащить… Так вот, Галинка, вышли мы встречать Александра Егоровича, можно сказать, всей командой: «Степан Разин» как раз стоял во Владивостоке, думаем, Бакланов привез из Германии целый вагон трофеев, носильщики понадобятся.

— Ладно уж вам… — Александр Егорович смущенно отвел глаза в сторону, затянулся разок папироской, пригасил ее и начал разливать водку в рюмки, потом сказал:

— Давайте лучше выпьем за то, чтоб не было больше никаких фронтов!

— Подождем, осталось самое интересное. Уж ты потерпи малость, не юли. Так вот, многие приезжали тогда из Германии с тряпками. Думали, и он нагрузился. Идем, значит, встречаем, а у него за спиной вещмешок, а в руках чемодан. Я, конечно, руку протянул за чемоданом, помогу, мол, авось поднесет рюмочку на радостях за помощь. Взялся я за чемоданчик да чуть и не присел от тяжести. Спрашиваю: «Сашка, что у тебя тут?» — «Золото», — отвечает. Я так и разинул рот. «Вот это отхватил, стервец!»

Пришли к ним домой, я не отстаю от Егорыча. Ребята вернулись на судно, а я все думаю, должен же я выпить рюмочку за то, что нес такую тяжесть. Егорыч освободил рюкзак. Гляжу — там солдатское бельишко, конфетки детям, ну табак, спички и больше ничего. Чемодан служивый поставил в сторону. Сели за стол, выпили за возвращение, и наступило молчание. Чувствую, что пора мне уходить, и не могу: чемодан стоит, не дает мне покоя. Солдат же наш ни гугу, слова не вытянешь из него клещами. Так и ушел я в тот вечер ни с чем…

— А теперь до конца я доскажу, — заявила Наталья Ивановна.

Я с любопытством повернула лицо в ее сторону, меня тоже заинтересовал таинственный чемодан.

— Дети легли спать, — заговорила Наталья Ивановна, — а у меня на душе неспокойно. Что же у него в чемодане?.. Тихо спрашиваю: «Саша, а что у тебя в чемодане, почему ты его не открываешь?» — «Ничего интересного нет в нем, — отвечает он, — дробь там и порох!»