— Галка, одевайся быстрей, опаздываем на работу! — крикнула Шура.

С вечера шел дождь, а ночью подморозило, и на улице теперь было очень скользко. Шура, как только мы вышли из дому, бережно взяла меня под руку. Я тут же поскользнулась, но она удержала меня.

Когда я вошла в отдел, Кущ, поздоровавшись, сказал:

— Галина Ивановна, вам придется отправиться на правый берег к нотариусу. Надо срочно заверить кое-какие документы.

Я обрадовалась — непременно зайду в больницу к Покровскому-Дубровскому. А Кущ, почесав затылок, в дополнение к сказанному добавил:

— И еще вам надо написать объяснительную записку на имя начальника порта, указать причину прогула…

— Но вы-то знаете, почему! Я не виновата, что катер застрял.

— Не волнуйтесь, ответственность беру на себя. Скажу, что я послал вас — Кущ задумался. — А все же надо было оформить вам командировку. Не сообразил. Плотов много сидит?

— Много. Да это и уже не плоты вовсе: осталось от них только по нескольку бревен и цепи.

— Положеньице… Ну ладно, об этом поговорим после, а сейчас вот вам папка с бумагами, которые нужно заверить.

В нотариальной конторе я пробыла около часу, потом зашла в магазин, купил конфеты, печенье, компот и направилась в больницу.

Кириллов рассказывал, что Виктор уже выходит на костылях в коридор. И в самом деле, я встретила его в коридоре. Увидев меня, он закричал:

— Галина Ивановна! Вот здорово, что вы пришли. Вы мне очень нужны!

— А что случилось, Виктор?

— Присядьте, я расскажу.

Я достала из сумки сладости, положила на тумбочку и села на длинную больничную скамью.

— Больница наша раскололась на два лагеря. Шуму больше, чем в порту во время выдачи зарплаты. Понимаете, в родильном отделении лежит молодая женщина. Она при смерти. Родила, а потом что-то сделала с собой…

— Да что ты! — ужаснулась я. — Почему же она так?..

— Довели ее до этого! И дома, и в школе. Эх, Галина Ивановна, есть у нас еще людишки!..

— Ничего не понимаю: молодая женщина и… и школа! При чем тут школа?

— Так она еще ученица, в одиннадцатом классе учится, ей восемнадцать лет…

Я поняла, что Виктор хотел сказать, и спросила:

— Но кто же ее родные?

— Вот тут-то и вся загвоздка. Парня, с которым она дружила, призвали в армию. Плохо ей, чертовски плохо! Я бы, ей-богу, вторую ногу отдал, только бы помочь ей чем-то! Поймите, каково ее положение: в семью возвращаться нельзя — загрызут, а из школы исключили.

«Вот так же и Шуру корили кумушки, — подумала я. — Но мы-то взрослые, а тут девчонка, школьница…»

— Она оставила записку. Просит в случае ее смерти ребенка родным не отдавать. Написала ее перед тем, как с ней случилось это… У нас тут одни понимают ее, другие осуждают. И поверите — ни отец, ни мать так и не пришли к ней. Звери какие-то, а не родители! Правда, говорят, братишка прибегал… Галина Ивановна, разрешите, я этот компот и конфеты ей отдам?

— Пожалуйста, Виктор! Может быть, еще что-нибудь надо? Я сделаю.

— Было б хорошо, если бы кто-нибудь из учителей пришел.

— Значит, мне надо пойти в школу?

— Думаю, что не стоит. Вы лучше сходите в райком. — Виктор говорил, заметно нервничая. «Пусть, пусть понервничает! Может быть, чужое горе заставит его хоть на время забыть о своем», — подумала я.

— И скажите им так: нельзя, ни в коем случае нельзя допускать, чтобы человека травили, как волка! Каждый имеет право любить… — Виктор посмотрел на меня и сказал: — Может быть, вам неудобно, может, вы не хотите? Тогда не надо никуда идти. Только прошу передать Кириллову или Степанову: пусть завтра обязательно придут, они мне нужны.

— Ну что ты, Виктор, я пойду. А Кириллов и так завтра к тебе собирается заглянуть.

— Галина Ивановна, а от мамы ничего нет?.. — спросил он тихо.

— Пока — ничего. Но я уверена, что она уже выехала.

— Эх!.. — Виктор горестно махнул рукой и не оборачиваясь пошел в палату.

Я отправилась в райком.

В помещении царила тишина. Не было почему-то обычного для райкома оживления. Мне очень не хотелось идти к секретарю: ведь я не знала ни самой девушки, ни обстоятельств, заставивших ее пойти на такой страшный поступок. Но я дала слово Виктору, и нельзя было идти на попятную.

Женщина, сидевшая в приемной, сказала мне, что первый и второй секретари заняты.

— Я подожду…

— А вы по какому делу?

— По личному.

Ждать пришлось довольно долго, около часа. Но вот раздался короткий звонок, и женщина вошла в кабинет. Немного погодя она вернулась и, кивнув на дверь, сказала мне:

— Можете войти.

В кабинете за массивным письменным столом сидел грузный мужчина. Лицо его было одутловато, рыхло.

— Кажется, Певчая? — спросил секретарь. — Чем могу быть полезен?

Я коротко поведала ему обо всем, что узнала от Виктора. Секретарь, казалось, без особого интереса слушал меня. Я рассердилась и вымолвила резко:

— Молодую мать травят, понимаете! Надо оградить ее от этого, защитить.

— А как вы считаете — это нормально, если в роддом попадает школьница, совсем еще девочка?

— Считаю, что она имеет право на любовь! Ведь ей восемнадцать лет!

— Все это развращенность, распущенность, последствия скверного воспитания!

— Ничего подобного, просто люди любили друг друга!

— Смотрите, Певчая, с подобными понятиями вы далеко зайдете!

— Напрасно вы меня предупреждаете. Я не ребенок. А вот вам надо бы…

Но в этот момент неожиданно громко затрещал телефон. Секретарь, поморщившись, снял трубку.

— Слушаю, да-да. Что?.. Скончалась?.. Не может быть!

Он бросил трубку и стиснул голову руками. Посидев с минуту в таком положении, секретарь нажал кнопку. Вошла женщина, которая сидела в приемной.

— Немедленно вызовите ко мне директора школы.

— Хорошо.

Секретарь встал и подошел ко мне.

— У нее, говорят врачи, остался сын, здоровый мальчишка… — Он помолчал и вдруг спросил: — Послушайте, а откуда вы узнали о ней, что заставило вас вмешаться?

— Мне рассказал всю эту историю наш грузчик — лежит сейчас в больнице. Он уговорил меня зайти к вам, попросить, чтобы помогли прекратить травлю.

— Вмешался посторонний человек, грузчик, а те, что знали ее, равнодушно прошли мимо… — глядя в окно, сказал секретарь и взволнованно заходил по комнате.

Потом, словно вспомнив что-то, спросил:

— Скажите, положа руку на сердце, а как же все-таки будет с отцом вашего ребенка?

Вопрос был неожиданным и странным. У меня не было времени думать о связи его с тем делом, по поводу которого я и пришла сюда. Поэтому я холодно ответила:

— Если вас это интересует, то у ребенка должен быть настоящий отец, а не тот, кто номинально считается им… А что касается сплетен, то я их не боюсь!

Секретарь невесело улыбнулся.

— Вижу, что сплетен вы не боитесь. Но понимаете, товарищ Певчая, некрасиво получается: одна у вас в порту бросает мужа, другая разрушает семью… И обе коммунистки! Простите, может, я и неправ сейчас, но мне кажется немного странным, что девушку пришли защищать именно вы…

Я едва сдержалась, чтобы не заплакать от обиды! Вот как обернулось мое желание помочь Виктору и, конечно, несчастной девушке. И подумать только, как много недоброжелателей у нас с Шурой. Льют, видно, целые ушаты грязи на нас.

Секретарь стоял у окна и смотрел на улицу, а я теребила пальцами конец платка. Я собиралась поговорить с ним о многом: о Шуре, о Булатове, об Игоре, о своих переживаниях, но теперь не могла и не хотела. Стоит ли его разубеждать в том, что ему наговорили. И вдруг секретарь опять повернулся ко мне:

— А почему все-таки вы разошлись с мужем?

— Почему? Да потому, что оказались разными людьми. Он далеко не тот, за кого я принимала его по неопытности своей…

— А разве ваш будущий ребенок виноват в том, что вы ошиблись? Почему он должен страдать, расти без отца?

— Как это страдать? У него будет отец, но только не такой, как… как Пересядько.