Ясухара держал фонендоскоп у груди больного, одновременно нащупывая левой рукой его пульс.

Тук, тук–так–так, тук–так… — Сердце билось все более неровно. Как бы сильно Ясухара ни сдавливал запястье, пульс не прощупывался, что свидетельствовало о выраженной сердечной недостаточности и о том, что кровяное давление приближалось к нулю.

Часы показывали 4.10 утра. До рассвета оставался ещё час. Глядя в звёздное небо за окном, Ясухара подумал, что "выносить", очевидно, придётся ещё затемно.

Вернулась сестра. Она положила на кровать кислородную подушку, всунула резиновую трубку больному в нос. Затем попыталась попасть иглой в вену у локтя. На костлявой руке вена выделялась отчётливо, но из‑за низкого кровяного давления ввести иглу удалось только с третьего раза. Сестра сразу же отрегулировала капельницу, и кардиостимулятор стал поступать в кровь больного. Это подействовало почти сразу — сердце заработало активней и ровней. Лицо Накамура, казалось, тоже порозовело. Но через несколько минут ритм опять нарушился.

— Продолжайте капельницу, — приказал сестре Ясухара.

Жена все так же сидела у постели, уставившись в лицо мужа остановившимся взглядом.

Тут в коридоре послышались торопливые шаги сразу нескольких человек. Сестра Аикава вышла за дверь, поговорила с ними о чем‑то и, вернувшись, доложила:

— Пришли родственники.

— Пусть войдут.

Жена подняла голову и обернулась к двери. В палату вошли сначала двое пожилых мужчин — похоже, братьев больного, потом женщина и трое молодых людей — очевидно, его дети: юноша и девушка лет двадцати и ещё мальчик-старшеклассник. В палате стало тесновато.

— Тераптик.

— Слушаюсь, доктор.

— И эфедрин.

При каждой реплике Ясухара вся семья разом испуганно поднимала на него глаза, стараясь не пропустить ни одного его жеста: от врача зависело спасение близкого им человека.

Ясухара, хоть и находился в постоянном напряжении, в глубине души блаженствовал — все ему доверяют, жадно ловят каждое его слово. Он чувствовал себя персонажем в разворачивающемся действе.

Медсестра принесла ещё одну ампулу с кардиостимулятором. Теперь укол надо было делать прямо в сердце. Ясухара приставил шприц к груди больного. Глаза родственников, не отрываясь, следили за его руками. Чувствуя на себе их взгляды, он решительно ввёл иглу. Жидкость в шприце покраснела от крови, потом вся медленно ушла в полость сердца.

Больной застонал, и у родственников вырвался общий вздох. Реакция на укол была мгновенной: сердце опять заработало ритмично, стал прощупываться пульс.

Однако действие кардиостимулятора продолжалось не более пяти минут. Биение сердца опять ослабло, стало неровным и еле слышным. Сделать уже ничего было нельзя. Через минуту сердцебиение стало ещё слабей, дыхание вновь было заметно лишь по лёгкому трепетанию ноздрей, реакция зрачков на свет отсутствовала.

Ясухара все время держал фонендоскоп у сердца больного, пытаясь левой рукой нащупать пульс.

В палате стало тихо, все затаили дыхание, только глаза присутствующих передвигались с предмета на предмет. Прошла ещё минута. Биение сердца теперь можно было различить, лишь с силой прижимая фонендоскоп к груди.

Смерть приближалась, человеческий организм неуклонно угасал. "Вот сейчас, сейчас", — думал Ясухара. Теперь, когда смертельный исход уже не вызывал сомнений, он вдруг заволновался, не зная, как поступить дальше. На него смотрят семеро родственников умирающего и две медсёстры. Все они уже поняли, что смерть неизбежна. Вопрос только в том, в какой именно момент она наступит. И объявить об этом должен он, Ясухара. Молодой врач задумался, вдруг проникнувшись ответственностью поставленной перед ним задачи. Палата представилась ему сценой, где умирающий был актёром, а родственники — зрителями. Стоит ему поднять руку и объявить: "Свершилось!" — и сразу актёр падёт мёртвым, зрители зарыдают и наступит развязка пьесы. Но только когда нужно подать эту команду?

Ясухара испытывал волнение режиссёра, не знающего, справится ли он со сложной постановкой.

Пока его одолевали тревожные мысли, дыхание больного вдруг прекратилось. Заметив это, все родственники разом как‑то подались вперёд. Ясухара надавил фонендоскопом на грудь и не услышал ни звука. Ни дыхания, ни пульса, ни биения сердца — ничего.

"Умер", — подумал он, и тут же с губ у него сорвалось:

— Умер.

Все родственники повернулись к Ясухара, как бы желая убедиться, что он не шутит, и тут же бросились к кровати:

— Отец!

— Папа!

— Брат!

Все стоны слились воедино, и покойник оказался погребённым под телами склонившихся над ним родственников.

Ясухара свернул фонендоскоп и, повернувшись к усопшему, склонил голову. Теперь, когда все уже было позади, он считал, что его первая встреча со смертью прошла благополучно. Глядя на рыдающих родственников, Ясухара сознавал, что его роль окончена.

И тут произошло нечто ужасное.

Когда Ясухара уже подходил к двери, за его спиной вдруг раздался общий крик удивления и ужаса, и все семеро родственников шарахнулись от кровати. Тонко вскрикнула сестра Аикава. Обернувшись, Ясухара увидел, как усопший набрал полную грудь воздуха и выдохнул: "Фу–у-у…"

— Он ещё жив!

Вы представьте: пациент, только что объявленный умершим, вдруг оживает, причём происходит это в присутствии оплакивающих его родственников!

И тогда Ясухара вспомнил о дыхании Чейн–Стокса. Ему чуть не стало дурно. "Ох, болван, как же это я ляпнул не подумавши! Ну и влип!.." — завертелись у него в голове горестные мысли.

Дыханием Чейн–Стокса называются несколько глубоких спазматических вдохов и выдохов, которые происходят непосредственно перед наступлением смерти. С приближением конца в организме резко снижается содержание кислорода и повышается содержание углекислого газа. Избыток углекислого газа возбуждает дыхательный центр головного мозга и вызывает несколько судорожных вздохов, которые являются верным признаком приближающейся кончины, но человек в это время ещё жив. Смерть наступает с последним выдохом. Если, поторопившись, объявить о кончине сразу после первой остановки дыхания, вполне можно попасть в такое же дурацкое положение, в каком оказался тогда Ясухара.

— Ну и что было дальше? — спросил я у него, сдерживая смех. Он, покривившись, ответил:

— Пришлось все им объяснить.

— Что объяснить?

— Ну, что он все равно сейчас умрёт.

— Все равно умрёт?

— Да. Я им так и сказал: "Не волнуйтесь, он сейчас умрёт".

Я представил себе эту картину и задохнулся от хохота.

— А что мне оставалось делать? — грустно заметил Ясухара, пощипывая усики.

— Ну а потом?

— Через пару минут он действительно умер.

— Естественно.

— Честно говоря, больше всего в ту минуту я боялся, что он возьмёт и выживет.

— Да, для врача это был бы конец.

— Ещё бы…

Я справился наконец с приступом смеха и спросил:

— Родственники, наверное, все равно на тебя обиделись?

— Да уж. Когда я сказал: "Ну все, теперь он действительно умер", они посмотрели на меня с настоящей злобой.

— А потом?

— Поскольку он все‑таки умер, все обошлось. Правда, из‑за этой истории я заработал себе прозвище.

— Какое?

— Ты смотри, никому ни слова. Об этом знали только хирург Одзава и медсёстры.

— Буду нем как могила. Какое?

— Доктор Щасумрет.

— Доктор Щасумрет?

Я засмеялся, и Ясухара тоже улыбнулся.

— После этого мне та больница совсем разонравилась, и хотя я должен был проработать там три месяца, но уже через месяц, сославшись на болезнь матери, уехал назад, в университетскую клинику.

— Попало тебе за это?

— Меня ругали только за то, что я зря распереживался. Мол, раз сердце остановилось и дыхания нет, значит, человек умер и жить уже не будет, а объявишь ты об этом пятью секундами позже или раньше, роли не играет.