— Поговорите, — попросил я.

Большая синяя муха то взмывала к потолку, то стремительно проносилась над самым полом. Иногда муха усаживалась на стол и, шевеля лапками, чистила крылышки. Стараясь не дышать, я подкрадывался к ней. Муха настораживалась и спустя мгновение срывалась с места, тотчас превращаясь в моем воображении в «мессершмитт».

Комната, в которой происходило это, как, впрочем, и весь дом тетки Ульяны, была недостаточно светлой. Полумрак создавали густо разросшиеся цветы, стоявшие на подоконниках в глиняных горшочках и тронутых ржавчиной консервных банках. Обманутая синеватой белизной потолка, муха часто стукалась о него и, оглушенная, начинала метаться, запутываясь в тюлевых шторах, спускавшихся до самого пола.

Комната была квадратной, маленькой — четыре шага в длину и столько же в ширину. В простенке между окон висела фотография в красивой рамке. Тетка Ульяна в фате, с чуть подведенными бровями и какой-то мужчина выглядели на фотографии неестественно напряженными, как обычно выглядят люди, которых снимают горе-фотографы. Овальный стол, накрытый льняной скатертью, четыре стула с жесткими сиденьями, шифоньер с вделанным в дверцу стеклом, диван с поющими пружинами и расстеленными на спинке вышивками придавали комнате благополучно-мещанский вид.

Предчувствуя свой смертный час, муха раздраженно жужжала и ускользала всякий раз, когда я нацеливался на нее. Охваченный азартом погони, я опрокинул стул.

— Не поломай смотри, — сказала тетка Ульяна.

Обессилевшая муха села на тюль. Я подкрался к ней, но в этот момент скрипнула калитка, петли ее тетка Ульяна принципиально не смазывала — скрип выполнял роль предупредительного сигнала, позволял заблаговременно увидеть, кто идет.

Откинув штору и тем самым спугнув муху, тетка Ульяна глянула в окно.

— Серафим Иванович приехал, — объявила она взволнованным полушепотом. — Ты в наш разговор не суйся, если даже он артачиться начнет. Он спервоначала всегда артачится. Бог даст, я уломаю его.

— Уломайте, — сказал я, косясь одним глазом на муху, нахально усевшуюся на самом видном месте.

В прихожей произошла какая-то возня, потом без стука распахнулась дверь, и в комнату просунулся сперва фанерный чемодан в камуфляжной окраске, а затем уж появился его владелец — невысокий грузный мужчина лет пятидесяти, мордастый, на скрипящем протезе, в офицерской фуражке с оторванным ремешком, надвинутой на лоб, отчего она казалась лежащей на оттопыренных ушах с грушевидными, свисающими мочками. Мужчина этот был в лоснящейся шинели с блестящими, словно припаянными к ней, рыбьими чешуйками. Комната тотчас пропиталась рыбьим духом, и мне стало казаться, что рыбой пахнет все — мебель, шторы и даже муха, которая вызывающе и нагло начала пикировать на чемодан, тоже облепленный рыбьими чешуйками. Под мышкой мужчина держал короткий костыль и двигался бочком, по-бабьи вихляя широким задом. Припадая на протез, мужчина проскрипел на середину комнаты, опустил на пол чемодан и громко сказал:

— Уморился!

— С приездом, Серафим Иванович, — пропела тетка Ульяна.

Обветренное, в щетине, лицо мужчины дышало энергией, уверенностью в себе. Из-под нависших, похожих на огромные запятые бровей на меня настороженно взглянули свинячьи глаза-льдинки.

— Кто таков? — спросил мужчина, обернувшись к тетке Ульяне.

— Приблудный, Серафим Иванович. — Голос тетки Ульяны прозвучал льстиво, с несвойственными ей интонациями. Я подумал про себя, что тетка Ульяна или очень уважает Серафима Ивановича, или побаивается его. — Валька Сорокина привезла молодца.

— Стерьвя энта Валька! — Серафим Иванович произнес «стерьвя» раскатисто, сделав упор на «ерь».

— Чего не поделил с ней? — Тетка Ульяна навострила уши.

— Стерьвя она — и все тут! — пророкотал Серафим Иванович. — На кой прах она приволокла его?

Тетка Ульяна вздохнула:

— Дело молодое, Серафим Иванович, сам понимать должон.

— Чего уж тут не понять? — Серафим Иванович ухмыльнулся. — Валька — известная тварь.

Я возмутился, хотел возразить и даже открыл рот, но тетка Ульяна опередила меня.

— Зря на Вальку наговариваешь, — сказала она. — Женщина она незамужняя, а кровь в ней молодая, горячая — своего требует. Греха тут большого нет, а для организма польза. Это только я, горемычная, никому не нужна, а на молодых и красивых охотники всегда найдутся.

— Не прибедняйся, — буркнул Серафим Иванович.

— Чего уж тут! — Тетка Ульяна вяло махнула рукой. — Отгуляла свое.

— Да-а, — сочувственно изрек Серафим Иванович и, приспособив у стены костыль, грузно опустился на стул; стул скрипнул под ним жалобно и тонко.

— Тяжел ты, Серафим Иванович. — Тетка Ульяна с беспокойством посмотрела на стул.

— Девяносто кил, — с гордостью объявил тот.

— Бугай, — не то насмешливо, не то одобрительно проговорила тетка Ульяна.

— Крепкий, — согласился Серафим Иванович. — Я любому, который помоложе, сто очков наперед дам.

— Дашь, дашь, — сказала тетка Ульяна. — Только стулу мне не поломай.

— Не бойся. — Серафим Иванович перевел на меня глаза-льдинки и спросил в упор: — Рассказывай, кто ты, откель, ну и все прочее.

— С Москвы он, — опять опередила меня тетка Ульяна. — Отвоевался, пожил месяц дома и поехал свое счастье шукать.

— Нашел? — Серафим Иванович ухмыльнулся.

— Какое! — возразила тетка Ульяна. — Кабы нашел, то не сидел бы тут на моих харчах… Может, ты, Серафим Иванович, войдешь в его положение? Ведь вы вроде родня теперь — оба воевали.

— Такой родни у меня миллионы. — Серафим Иванович нахмурился. — Всем не поможешь.

— А всем и не надо, — быстро сказала тетка Ульяна. — Только ему помоги.

Серафим Иванович подвигал бровями-запятыми, поскреб подбородок — тяжелый, широкий.

— Значит, фронтовик?

— Фронтовик, — ответил я и отвернулся; Серафим Иванович не понравился мне. Я уже встречал таких людей и знал: они только о себе думают, они любого за нос проведут. «С ним надо держать ухо востро», — решил я.

— В каких войсках воевал? — начал допытываться Серафим Иванович.

— В пехоте.

— И я в ней! — обрадовался Серафим Иванович. — То-то, я смотрю, обличье вроде бы знакомое. Ты, часом, не в семнадцатой служил у этого… как его?

— Нет. — Я помотал головой. — В сорок третьей. А после ранения в сто двадцатой воевал.

— Чудно! — Серафим Иванович снял фуражку. Макушка у него оказалась лысой, с желтоватым оттенком. — Твое обличье мне определенно знакомое.

— Может, на переформировке встречались или еще где-нибудь, — сказал я.

— Может. — Серафим Иванович помолчал немного, снова поскреб подбородок и решительно произнес: — Столкуемся!

Он сидел по-хозяйски, раскорячившись, навалившись грузным своим телом на спинку стула. Стул под ним все время постанывал. Тетка Ульяна порывалась что-то сказать Серафиму Ивановичу, но ничего не говорила, а только расширяла глаза, когда стул издавал скрип. От хорошего разговора глаза у Серафима Ивановича потеплели, на губах появилось подобие улыбки.

— В пай его возьмешь или как? — спросила тетка Ульяна, бросив на меня взгляд.

— В пай его брать резона нет, — медленно, словно размышляя вслух, проговорил Серафим Иванович. — Надо его перво-наперво проверить. Ему, я полагаю, для начала оборотный капитал нужон — тыщи две или на худой конец полторы.

— Эка! — воскликнула тетка Ульяна. — Где он возьмет столько-то?

— Плевое дело! — Серафим Иванович ткнул пальцем в мое пальто, висевшее на гвозде у двери. — Это его демисезон?

— Его, его, — закивала тетка Ульяна. — Богатое пальто. Драп, щупала, как пух.

— Трофейное? — Серафим Иванович посмотрел на меня.

— Наше.

— Я так и думал. — Серафим Иванович гмыкнул. — У немца настоящего товара мало. Они даже в солдатские сукна крапиву подмешивают.

— Неужто? — удивилась тетка Ульяна.

— Факт, — буркнул Серафим Иванович и, повернувшись ко мне на отчаянно заскрипевшем стуле, сказал: — А с тобой мы таким манером поступим. Демисезон продадим — раз. Заместо него куфайку купим…