Эту глубинную сущность внешней политики Сталина понимал и такой прожженный политик как Черчилль. Выступая 8 сентября 1942 года в палате общин он говорил:

«Для меня имела исключительное значение встреча со Сталиным... Главная цель моего визита (в Москву. – В. С.) состояла в том, чтобы установить такие же отношения уверенности и открытости, которые я установил с президентом Рузвельтом. Я думаю, что, несмотря на языковой барьер, который создает многие препятствия, мне в значительной степени это удалось» [151, с. 93].

Чем объяснить такое уважение к Сталину и его высокий авторитет у руководителей США и Англии? Собственно, ответ содержится в самих высказываниях Ф. Рузвельта и У. Черчилля, приводимых в настоящей книге.

Это можно подкрепить и авторитетным высказыванием нашего известного дипломата А. А. Громыко. В книге «Памятное» он справедливо отмечал:

«Это, конечно, беспримерный подвиг советского народа, ставшего грудью на защиту своей страны. Уже в первый период войны американцы были поражены самоотверженностью советских людей в борьбе против фашизма, считавшегося непобедимым».

Эти же чувства к советскому народу разделяли и англичане, и французы, и другие народы разных континентов, видя в советском народе и [391] его армии единственную силу, способную сломить хребет фашистской Германии и спасти мир от гитлеровского рабства.

Надо заметить, что Сталин зарубежных деятелей не особенно баловал вниманием, берег честь и достоинство нашей страны. И уж тем более кощунственна была бы сама мысль о каком–то заигрывании с зарубежными деятелями, какого бы высокого ранга они ни были.

Уже только поэтому увидеть и услышать И. В. Сталина считалось у зарубежных деятелей крупным событием. А. А. Громыко, вспоминая конференции в Тегеране, Ялте и Потсдаме, писал:

«Когда в ходе заседания говорил Сталин – выступал он, как правило, с непродолжительными заявлениями, – все присутствующие в зале ловили каждое его слово. Он нередко говорил так, что его слова резали слух обоих лидеров западных держав, хотя сами высказывания по своей форме вовсе не были резкими, тем более грубыми – такт соблюдался. То, что заявлял Сталин, плотно укладывалось в сознании тех, к кому он обращался.

Бросалось в глаза, что Рузвельт и Черчилль неодинаково реагируют на заявления Сталина: спокойно и с пониманием – Рузвельт и со строгим выражением лица, а то и с выражением плохо скрываемого недовольства – Черчилль...»

И далее:

«Когда говорил американский президент, все присутствовавшие выслушивали его очень внимательно. Они наблюдали за ходом и поворотом его мысли, за меткими суждениями, шутками. Все сознавали, что он высказывал мысли, которые имеют огромное значение в предстоящем строительстве здания мира.

Выступал или делал замечания премьер–министр Англии. Он умело и даже ловко формулировал свои мысли, умел блеснуть и шуткой. Чувствовалось, что он «на ты» не только с политикой, но и с историей, особенно новейшей...

Тем не менее как–то само собой получалось, что все присутствующие – и главные, и не главные участники – фиксировали взгляды на Сталине. Даже если говорил другой участник, то почему–то большинство присутствующих все равно наблюдали за Сталиным, за выражением его лица, за взглядом, стараясь понять, как он оценивает слова и мысли своих коллег. [392]

И вот тихо, как бы между прочим, начинал говорить Сталин. Он говорил так, как будто кроме него присутствовали еще только двое. Ни малейшей скованности, никакого желания произвести эффект, ни единой шероховатости в изложении мысли у него не было. Каждое слово у него звучало так, как будто было специально заготовлено для того, чтобы сказать его в этой аудитории и в этот момент.

Обращало на себя внимание то, что во время высказываний Сталина, даже если они не относились к высокой политике, Рузвельт часто старался дать понять свое отношение – либо кивком головы, либо своим открытым взглядом – к словам советского лидера» [62, кн. 1, с. 181, 227-228].

На Крымской (Ялтинской) конференции в феврале 1945 года главы правительств СССР, США и Англии договорились, завершив разгром фашистской Германии, совместными усилиями установить мир народам. Они утвердили основные принципы послевоенного устройства мира, создали Организацию Объединенных Наций для коллегиального разрешения международных проблем. При ООН была создана уникальная организация – Совет Безопасности для урегулирования спорных вопросов между государствами мирными средствами. Они выработали принцип единогласия постоянных членов Совета Безопасности ООН.

По свидетельству и Рузвельта, и Черчилля, Сталин не раз подчеркивал, что «пока мы с вами живы, мир будет обеспечен. Мы заложили надежные основы будущего справедливого мирового порядка лет на пятьдесят».

Советский дипломат и политик Андрей Андреевич Громыко, по словам сына Анатолия Громыко, члена–корреспондента РАН, говорил ему:

«ООН может быть эффективной только в том случае, если при принятии решений будет соблюдаться принцип единогласия великих держав – постоянных членов Совета Безопасности. Любая попытка обойти это – якобы для улучшения Устава – приведет к кризису организации. Идея согласия в Совете Безопасности была нашей. Советское руководство отдавало себе отчет, что если решения будут приниматься простым большинством, то группа капиталистических государств Москве постоянно будет навязывать неприемлемые [393] решения, стремление к компромиссу будет отсутствовать. Правило единогласия – это принуждение к компромиссу».

Тогда я, помнится, задал отцу вопрос, являются ли правила единогласия и вето в Совете Безопасности «золотыми правилами» по отношению к ООН.

«Вот именно! – воскликнул отец. – Сейчас многие идеализируют международные отношения, не понимают всех гибельных для ООН последствий изменения этих правил. В стенах ООН должно господствовать согласие, а не принудиловка. Кстати, президент Рузвельт, хотя и не сразу, но понял это. Я с ним в 1944 году беседовал по этой проблеме. Рузвельт убедил в справедливости принципа единогласия Черчилля, а затем, в Ялте, сам внес это советское предложение на утверждение «Тройки». Сталин, Рузвельт и Черчилль в то время олицетворяли волю народов–победителей. Когда сегодня бросают камни в принцип единогласия, то они летят в их адрес, а не только в сторону одной «упрямой Москвы» [125].

«В Ялте, – пишет сын президента США Ф. Рузвельта Эллиот Рузвельт, – участники конференции обсудили проблему единства «Большой тройки» с полной откровенностью и на должном уровне. Отец поддержал этот принцип, учитывая бесспорную необходимость сохранения единства «Тройки» в будущем... Отец и Сталин одобрили идею предоставления членам «Большой тройки» право вето, основывая свою аргументацию на том простом и предельно ясном факте, что мир может быть сохранен только при условии единодушия всех крупнейших держав» [156, с. 180, 2351.

На протяжении нескольких десятилетий мир, хотя и хрупкий, сохранялся. В последнее время военщина США игнорирует Совет Безопасности, навязывает свою волю другим, совершает варварские бомбардировки суверенных государств (Ирак, Судан, Афганистан, Югославия и др.). Расширяется возглавляемый США военно–агрессивный блок НАТО на Восток, прежде всего к границам России. В этих условиях прогрессивная международная общественность требует поднимать роль ООН и особенно Совета Безопасности ООН.

По мнению авторитетных западных аналитиков, мировые события последних лет показывают, что нарушение принципа [394] единогласия ведущих государств ведет к пересмотру итогов Второй мировой войны.

Сталин вскрыл безосновательность плана Черчилля нанести поражение Германии серией военных операций с южного направления – в северной части Италии, на Балканах, в Румынии, других странах – союзниках Гитлера. Кроме оттяжки открытия второго фронта, тайный замысел Англии и США он видел в том, чтобы помешать продвижению Красной армии на Запад и прежде всего к Берлину. Сталин понимал, что с занятием Юго–Восточной Европы англо–американские войска вышли бы к западным рубежам СССР.