Уничтожить, потому что убить мертвого невозможно.

Топор валялся на полу. Я наклонился, чтобы поднять его, но не успел – сбил   с ног удар по голове. Фонарь отлетел, ударился в стену и разбился. Она двигалась быстро, слишком быстро, но удар молнии заставил ее замереть на несколько мгновений, достаточных, чтобы достать пистолет из кобуры. Достать достал, а выстрелить не сумел. Еще один удар по руке – и рука хрустнула, а пистолет улетел во тьму. Страха не было, только злость. Придется – зубами стану рвать. Но прежде попробую баллончик Нафферта. Новая молния, дом опять дрогнул. Я успел-таки вытащить баллончик, Лег он в руку удобно, даром что левая, большой палец попал в выемку, тут не перепутаешь, на себя не направишь, и когда упыриха  склонилась надо мной, я  нажал кнопку.

Струя газа угодила в грудь – и плоть   занялась синим огнем. С шипением Баклашова отшатнулась от меня, бросилась к окну  и, разбив собою стекло, выпрыгнула наружу.

Звук падения  за громом я не расслышал. Подошел к окну. Выглянул. Никаких сигнальных ракет не требовалось – пламя охватило Баклашову целиком, жадное, беспощадное пламя.

Когда Ракитин подбежал к дому,  хлынул ливень, но и ливень не мог угасить огонь. Плоть сгорала, превращалась в пепел, потоки дождя смывали его, обнажая скелет.

Из темноты подтянулись Виталик и Сергиенко.

Мы – они внизу, а я из окна – молча смотрели на работу огня и воды.

Гнев ушел, но я не чувствовал ни облегчения, ни покоя.

Я понимал мало, очень мало, но одно было несомненным: ничего еще не кончилось, все только начинается