В первые месяцы по возвращении Людовику оказалось не до мелких междоусобных препирательств. К тому же 13 января 1151 года умер отец Сугерий. Это была настоящая трагедия для короля — Людовик плакал, и его слезы воистину были горьки. Он лишился друга, наставника, защитника. В тяжелую годину Второго крестового похода Сугерий умудрялся один тащить целое государство на своих плечах. Теперь же Людовик оказался с жестоким миром один на один. С миром, где было столько неразрешенных вопросов и так мало ответов. А ведь все эти ответы Сугерий знал, но теперь, увы, унес их в могилу.

— Людовик, решай дела государства разумом, без сердца, — только и успел сказать на смертном одре слабеющий Сугерий ученику — королю Франции. — И никогда не позволяй превращать себя в игрушку в чужих руках — особенно женщине.

Настоятеля аббатства похоронили под сводами нового собора Сен-Дени, его же творения, рядом с королями, которые на том свете должны были поблагодарить этого человека, вышедшего из простой среды, но столько давшего государству их потомков.

Рассмотрев наконец-таки ситуацию с Жиро де Берле и поджогом пуатевинского замка Монтрей, Людовик рассвирепел и, собрав войска на северных границах Иль-де-Франса, вошел на территорию Нормандии и взял штурмом крепость Арк. Взаимные удары недавние товарищи по оружию сделали — теперь все решить могла только война или мирные переговоры. Но великий миротворец Сугерий умер, и некому было рассудить короля и графа, между которыми уже прогремела гроза, и молния, ударившая в землю, выжгла черную пропасть.

Нормандия выступила против короля Франции, но ему тут же подоспела помощь из-за Ла-Манша в лице сына графа Стефана де Блуа — Евстафия.

Сам того не подозревая, Людовик оказался в центре запутанного клубка англо-нормандско-анжуйской политики, от которой так ретиво сбежал четырнадцать лет назад в Антиохию молодой Раймунд Пуатьерский.

После смерти Генриха Первого Грамотея дочь его Матильда и племянник Стефан де Блуа начали борьбу за власть, окунув Англию и Нормандию в хаос гражданской войны. Но у Матильды был могущественный супруг на континенте — Жоффруа Красивый Анжуйский, когда-то выбранный ей в мужья дальновидным отцом, и молодой, но уже воинственный сын Генрих. Не так давно анжуйцы прижали Стефана де Блуа и вынудили его признать их условия: сразу после смерти Стефана королем Англии и Нормандии становится Жоффруа Анжуйский, а сыну Стефана Евстафию достается графство Блуа и Булонь.

Немного, но все же лучше, чем ничего.

В том самом 1150 году, когда Жоффруа Анжуйский рассорился с сенешалем Пуату Жиро де Берле из-за пограничного лесочка, граф торжественно передал власть над герцогством Нормандия своему старшему сыну — восемнадцатилетнему Генриху.

И теперь получалось, что Людовику Седьмому грозила война на два фронта: на западе — с Жоффруа Анжуйским, на севере — с его сыном Генрихом. В связи с этим помощь от Евстафия, так и не смирившегося со слабостью, проявленной его отцом Стефаном де Блуа, была очень кстати — она оттягивала силы Генриха Нормандского на север, к Ла-Маншу.

Все это грозило Европе, и так истощенной Вторым крестовым походом, страшной войной. Нормандия и Анжу набросились бы на Иль-де-Франс, на Нормандию напала бы Англия в лице Евстафия, на Анжу — Пуату и Аквитания. Другие герцогства и графства Франции тоже не остались бы в стороне.

Перспектива была устрашающая: к чему привел бы этот ад, не открыл бы ни один предсказатель.

И тогда на политическую арену Европы вновь вышел Бернар Клервоский. Он взялся помирить непримиримых противников — короля Франции Людовика Седьмого и графа Жоффруа Анжуйского Плантагенета.

По настоянию Бернара в пограничном городе Дрё была созвана ассамблея, на которую пригласили первых баронов королевства. В присутствии доброй сотни свидетелей, высокородных сеньоров и сеньор, решил Бернар, король и граф будут сдержаннее и не дадут разгуляться своим страстям.

Тем не менее, появление Жоффруа Анжуйского Красивого поразило всех. Его ждали с нетерпением — он опаздывал. И вот церемониймейстер ударил жезлом об пол и зычным голосом произнес:

— Граф Анжу и Мэна, Жоффруа Плантагенет!

Граф вошел по-хозяйски — в черном кафтане, расшитом серебром, в замшевых перчатках, при мече на широком поясе, и кинжале, в черной бархатной шапочке, украшенной веточкой платана, каковой он украшал любой головной убор, даже шлем. Его длинноносые сапоги были сшиты на славу и смотрелись последним криком моды, каковую он сам поневоле и придумал (кто вспомнил бы, что под мягкой кордовской кожей граф скрывал больные пальцы!); звонко позвякивали шпоры анжуйца.

А вслед за Жоффруа в залу грубо втолкнули несчастного Жиро де Берле, в драном пурпуэне и кандалах, сцепивших его руки и ноги. И вот этот вызывающий вид триумфатора и сразил всех наповал — граф точно нарочно бросал вызов своему королю и говорил: «Я не менее значим пред Господом Богом, чем вы, ваше величество! И никому не спущу оскорблений!»

Людовик, как монарх и верховный судья, восседавший на троне в красном кафтане и горностаевой мантии, побледнел от такой наглости и сжал рукояти трона. Но Алиенора лишь улыбнулась появлению красавчика Жоффруа, а до сенешаля своей провинции ей в эти минуты и дела не было. Она смотрела за спину графа — там, в окружении анжуйской свиты, появился молодой человек — в таком же, как и граф, черном кафтане; среднего роста, широкоплечий и сильный, с немного вьющимися светло-рыжеватыми волосами.

Но прежде церемониймейстер объявил и его:

— Герцог Нормандии, Генрих Плантагенет!

«Вот какой он, сын Жоффруа, — улыбаясь, думала Алиенора. — Но неужели ему девятнадцать лет? Он выглядит куда старше…» Но что больше всего притягивало ее в нем, это взгляд молодого герцога — упрямый и дерзкий. И этот взгляд, едва Генрих вошел в залу, был направлен на нее — королеву. Оказалась бы она скромницей — оскорбилась бы…

Молодого герцога, с которым ее муж уже начал войну и к которому, соответственно, испытывал явную неприязнь, представили королевской чете.

И Алиенора подарила Генриху улыбку — одну из тех, которые еще в Аквитании, когда она была неопытной девочкой, сводили романтичных мужчин с ума. Теперь же это была улыбка львицы — вырывающей сердце выбранной жертвы. Целенаправленно или мимолетом — по прихоти.

Генрих поклонился. Что же увидел он? Женщину из легенд о короле Артуре. Великая королева, молодая и ослепительная, была еще прекраснее, чем ему говорили. А он был романтичен, этот молодой герцог Нормандский, и, в отличие от Людовика Французского, предпочитавшего общение с Господом на языке псалмов, любил часами слушать песни менестрелей о великих рыцарях и прекрасных дамах. А еще… он хотел увидеть Алиенору, потому что его отец не раз говорил о королеве, которая неслась по равнинам Азии во главе отряда амазонок с луком наперевес. Которая стреляла не хуже заправского охотника и вскружила голову собственному дяде — князю Антиохийскому. Не говоря уж о том, что рыцари-южане табунами ходили за ней. Такой лучше бы и на свет не родиться, добавлял Жоффруа, сколько бы мужчин остались живы! Но она была единственной женщиной, добавлял Жоффруа, ради которой, окажись она безраздельно его, он бы отдал свою жизнь не задумываясь.

И вот теперь молодой Генрих видел эту женщину перед собой — с царственной осанкой и высокой грудью, синеглазую, с лицом ясным и открытым, в ярко-голубом платье, густо расшитом золотом, с золотыми нитями в светло-каштановых волосах, с легким энненом на голове.

И эта королева, ставшая легендой, была так близка от него, что, протяни он руку, коснулся бы краешка ее платья…

Но романтичное настроение, охватившее Генриха, тут же сбил могучий голос Бернара Клервоского, возвращая герцога Нормандии к реальности.

— Ваше высокомерие, граф, преступно, — Бернар, как всегда, был облачен в грубую сутану. Глаза же его горели так, что, казалось, могли запросто поджечь весь маленький дворец города Дрё, где собралась ассамблея. — Мало того что вы дерзким поступком оскорбили вашего сюзерена, но вы еще и оскорбляете церковь, не замечая ее гнева, направленного на вас!