— Ответ номер один, — довольно улыбнулся Горький. — Чувствую себя вполне сносно. Пыл не пропал.

— Ох, Леонид Борисович, вы бы знали, что это за несносный человек — воскликнула Андреева, бросив нежный взгляд в сторону Горького.

— Маша… — смущенно пробасил тот.

— Несносный-несносный Когда Алеша начинает писать, к нему даже подходить нельзя! Ему все мешает. Даже я!

Красин, взглянув на Марию Федоровну, изобразил сочувствие, а, повернув голову к Горькому — понимание.

— Пишет — и то смеется, то вдруг плакать начинает. А вчера напугал меня до смерти. Слышу грохот какой-то в его комнате. Будто что упало. Ни жива, ни мертва, отворяю дверь, гляжу: лежит на полу, весь белый, капли пота на лбу, и будто не дышит.

— Ма-а-ша! — укоризненно протянул Горький, но Андреева отмахнулась.

— Я его водой побрызгала, пришел в себя и шепчет, показывая на живот, «больно, как больно». Смотрю, под рубашкой — огромный рубец.[38] Так вот, он до сих пор еще не прошел — сутки уже минули Представляете, пишет, как его герою ножом в печень ударили, и сам от этого почти умирает. Вот, хорошо еще, если пройдет, а если этот рубец на всю жизнь останется, что тогда?

— Как же иначе, Мария Федоровна? Великий писатель… — Красин сделал паузу и восхищенно посмотрел на Горького, который едва заметно кивнул в знак согласия, — …все события должен через душу пропустить, чтоб потом собственное душевное волнение до читателей красочно донести! Он потому и велик — наш Горький — дружески приобнял писателя за плечи. — А душа у него, сами знаете, ранимая. — Сказав это, расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки, закинул ногу на ногу и, бросив взгляд на Марию Федоровну, чуть наклонился вперед, чтобы проверить, не слишком ли задрался край брюк.

— Леонид Борисович, а как там…

— Мария Федоровна, — с укоризненной улыбкой прервал ее Красин, — договорились же, что сначала вопросы задаю я. — Ответьте-ка лучше, с чего это вы с Алексеем Максимовичем про Морозова забыли? Он от вас вестей не имеет и, насколько мне известно, обижен за ваше молчание. Нехорошо.

— Вот уж и не собираемся ему писать — надменно заявил Горький, скрестив руки на груди. — Тоже мне, «личность прогрессивная», революции помогает, а сам у себя на фабрике что учинил? — в его голосе засквозило нескрываемое раздражение. — Войска бесчинствовали, ему хоть бы что Рабочие свои требования выдвигали, и справедливые, заметьте, а он отвечал «не может быть исполнено». О чем нам с ним говорить? Писать еще ему!

Андреева бросила на него неодобрительный взгляд.

— В общем, все, что хотел — в газеты про него написал. И кончено! — ударил кулаком себя по колену.

— Говорила я тебе, Алеша, не надо, — укоризненно сказала Мария Федоровна и опустила голову.

Горький покосился на нее и полез в карман за папиросами.

— А о финансовой стороне дела вы подумали? — хмуро спросил Красин.

— А что о финансовой? — Горький чиркнул спичкой и прикурил. — Без его денег переживем, — глубоко затянулся и выдохнул в сторону. — Вон, Маша, с трех языков переводы делает, подкармливает меня. И мне должны вот-вот деньги заплатить. Так что, не пропадем без вашего Морозова! — откинул он волосы со лба и снова затянулся папиросой.

Красин удивленно посмотрел на Андрееву, но ничего не сказал, опустив глаза и занявшись разглядыванием своей ладони.

— Пойдемте к нам. Чаю попьем, поговорим, — прервала Мария Федоровна затянувшуюся паузу. А то, чего гляди, дождь начнется, — придерживая шляпу, подняла она голову, озабоченно разглядывая появившуюся тучку. — С этим здесь быстро: налетела, дождем пролилась, и снова солнце.

— Да-а, не хочется мокнуть, — согласился немного остывший Горький, бросил окурок и раздавил каблуком. — Пойдем, пожалуй.

Они двинулись вдоль берега и, поднявшись по каменным ступеням, оказались у небольшого домика, укрытого пышными зарослями.

Горький чихнул. Вытащил носовой платок, чихнул еще несколько раз и заторопился в дом, прижимая платок к носу.

— У Алеши реакция такая на цветы. Каждую весну мучается. Да еще кровохарканье. — Сказав это, Андреева взглянула на Красина, пытаясь угадать его настроение.

— А я люблю цветы, — гость отломил цветущую веточку и вдохнул аромат. — С запахом особенно. Вообще красоту люблю. Красота ведь мир спасет, как утверждает господин Достоевский. Если, конечно, мы, социал-демократы, ей поможем… — многозначительно посмотрел на Марию Федоровну.

— Так что вы говорили про финансовую сторону, Леонид Борисович? — решила уточнить она. — Снова с деньгами проблемы?

— Не снова, а всегда, — рассмеялся Красин. — Особенно сейчас, когда четко определился курс партии на нынешний момент и ближайшие цели. Надо готовить людей, создавать боевые группы, покупать оружие, обучать обращению с ним. Кроме того, необходимо усилить пропаганду, вы же сами понимаете. Мы выходим на другой круг событий, поэтому действовать должны решительнее и беспощаднее, — снова поднес он веточку к носу, наслаждаясь ароматом. — Мне, Мария Федоровна, даже представить трудно — что, если Морозов перестанет денег давать? — посмотрел он вопросительно, помахивая веточкой перед своим лицом. — А, похоже, к тому все идет… Надо было помягче с Морозовым, не обрушиваться на него с медвежьей неуклюжестью.

Андреева озабоченно провела ладошкой по щеке.

— Говорят, он писал вам неоднократно, объясниться хотел, а в ответ — молчание. И что теперь? Говорит: «прозрел, мол, а раньше — незрячим был». Вот, что получается.

Андреева сорвала длинную травинку и принялась покусывать.

— Нельзя его было оставлять одного, наедине со своими мыслями. Надо было все время… поддергивать… леску, чтобы не сорвался с крючка. Помните, наш давний разговор? А вы — даете рыбке уплыть… — отбросив веточку, он покосился в сторону входной двери. — Алексей Максимович — великий писатель, потому живет в придуманном мире, реальностей часто не понимает, но вы то?

Из распахнувшегося окна дома выглянул Горький с полотенцем в руке:

— Так вы в дом зайдете или передумали?

— Ах, подожди, Алеша, — отмахнулась Андреева, — мы сейчас. Лучше самовар поставь, — опустилась она на ступеньку у двери.

— Я, Леонид Борисович, собиралась написать. Но… вы ж сами понимаете, — многозначительно указала она головой в сторону дома, но по скептическому выражению лица «Никитича» поняла, что названная причина не показалась тому весомой. Замолчала, не зная, как продолжить разговор. Нужно было хоть что-то сказать.

— А вы знаете, — вдруг оживилась она, — что Савва тут учудил? Застраховал свою жизнь на сто тысяч рублей…

В глазах Красина появился интерес.

— …а полис на предъявителя отдал мне.

Красин оживился.

— Беспокоится все, что не сладится у нас с Алешей, и я умру под забором… — сказала она с легкой вопросительной интонацией.

Красин чуть прищурился.

— Чудак-человек… — отвела она глаза и отбросила травинку. — Кстати, Алеша про полис ничего не знает, — поторопилась предупредить собеседника, по лицу которого скользнула улыбка.

— И правильно! Зачем ему знать? Разволнуется только. Писателю спокойствие нужно.

Из дома послышался кашель.

— Он что же, впрямь сильно болен?

— Нет, что вы! Здоровье у Алеши отменное. Нервы только сильно расшатаны…

— Я, Мария Федоровна, про Морозова спросил.

— Савва? — чуть смутившись, уточнила Андреева. — Ну, он — человек необычный, в поступках иногда не предсказуемый, — помедлила, решая, стоит ли говорить больше. — Знаете, он ведь с собой пытался покончить, когда я к Алеше ушла.

— Не знал, — удивился Красин. — И что ж?

— Да, было такое… — По лицу Марии Федоровны скользнула тень воспоминания, в которой торжества было чуть больше, чем виноватой грусти. — Я записку нашла случайно, из кармана у него выпала. Написал: «В моей смерти прошу никого не винить». И больше ничего. Ни подписи, ни даты. Вот так — коротко и страшно!