— Твою мать, — глухо выругался он в темноту. Облегчения не наступило и теперь. — Паскудство.

Ещё и обидел Пёрышко и Синга перед уходом. Они ведь действительно тревожились за него. Не хотели отпускать. А он огрызнулся.

Вина под очередным глотком виски разрослась ещё шире.

Это он виноват. Не надо было позволять Сингу начинать эту глупость. Надо было выловить эту глупую Лесте и заставить её дать нормальное задание. Дурацкие жемчужины. Все они, философы, ненормальные. Надо было просто рыкнуть на неё, как иногда зло рычал на молодых студиозок. Но он не сделал этого.

Надо было, в крайнем случае, отговорить Синга. Он же мягкий, этот Синг. Капризный временами, своевольный, слегка отрешённый и ехидный — но мягкий, как мокрый хлеб. Лепи что хочешь. Но нет, он не сделал этого. Ему хотелось, мать его, приключений. Ему хотелось вырваться подальше от грёбаной Коллегии, в которой он чувствовал себя неловко.

И он втянул в это Пёрышко. Позволил втянуть, втянул — в случае Синголо это не важно. Он позволил Сингу обратиться к ней. А она ведь абсолютно не умеет удерживать себя от… Ну, всякого такого.

А теперь оба его лучших друга увидели войну. Увидели то, что он поклялся сам не видеть никогда.

— Просто великолепно, — он смачно и зло харкнул в темноту и вновь припал губами к бутылке, жадно глотая обжигающий напиток.

Когда он уходил, Синг, бледный и подавленный, сидел у жаровни и тихо читал что-то из книг Пёрышко.

А она… Она рисовала. Сжавшись под тёплым походным одеялом, сидела и чёркала углём по бумаге.

Он едва заставил её, протестующую и шипящую, накинуть это одеяло. Она была очень, очень странной. Иногда ему казалось, что она не чувствовала ни боли, ни холода.

Иногда, потому что она сама так говорила. А он не верил тому, что она говорила. Слова могут лгать.

— Пёрышко, — глупо пробормотал он, глядя на лагерь. В одной из таких же палаток, как там, внизу, она и его лучший друг. Сидят и мёрзнут… Ну, Синг-то точно мёрзнет.

А он торчит тут. Пьёт виски. Смотрит попеременно то на тихий и угрюмый ксилматийский лагерь, то на гуляющее пёстрое пятно лагеря наёмников.

Кажется, он снова против воли предал их.

— Идиот, — прошипел он и снова сделал добрый глоток.

Работа не шла, как надо. Точнее, не шла вообще. И это убивало Варга.

Всё вокруг убивало его. Всё, что он видел и слышал.

Когда он шёл прочь, он видел повозки с вопящими раненными. Повозки с трупами. Он не хотел этого видеть — но смотрел, равнодушно и холодно. Посиневшие лица. Снесённые голову. Распоротые животы. Отрубленные руки и ноги. Кровь, кровь, кровь.

А он просто шёл со своим мешком мимо, глядя под ноги.

Он не мог помочь им. Он не умел помогать и спасать.

Тот же Синг умел. Всё рвался убежать к лекарям и помогать с раненными. Бедолага. Не нужно было на него орать тогда. Он бы и сам всё понял. Или не понял?..

— И я это я затащил их сюда, так? — обратился Варг к небу с прищуром. — Всех их, — он махнул бутылкой в сторону лагеря.

Ему казалось, что каждый погибший на бродах — его личная вина. Он позволил этому случиться. Он, и никто другой. Варг Бьярнсон, человек, пообещавший не проливать кровь и проливший её.

Нужно было слушать отца. Неженкам вроде него нужно безвылазно сидеть в Коллегии и учиться жить книгами. Или песнями. Потому что в большом мире полно крови. А кровь для Бьярнсонов — это искушение. Пьянящее искушение, которое невозможно преодолеть.

По небосводу, оставляя длинный хвост, резко сиганула вниз звезда.

— Ты думал, отец, — проговорил Варг с ухмылкой, — что тут я исправлюсь? Что вернусь другим?

Небо не отвечало северянину, и он понуро опустил голову.

Отец знал, что в нём борются двое. Чудовище, закалённое севером и холодом в Нордваде. И он, Варг, любящий музыку, смех и мир. Пока он был на севере, для Варга не было места.

В Коллегии у него было всё, о чём он мечтал. Тепло, вина, компания. Появились друзья. Его зауважали как барда, в конце-то концов! Его мечта воплотилась.

Но он должен был признать — ему не хватала чудовища. Мягкость жизни в Мёнхене заставила его скучать по боям, по кровавому хаосу клинков.

Там, на корабле в Живом Море, чудовище лениво приоткрыло глаз. И Варг понял, что не хочет его будить.

— Или, может, я просто устал быть беспомощным и слабым, — прохрипел он, вновь поднимая голову к звёздам. Те приветливо мигали ему холодным белым светом. — А в бою я ощущаю себя всесильным. В бою что-то ведёт меня. Я знаю, что не умру. Отец говорил, что это глупая молодость. Но я знаю, всегда знаю, что не умру в бою.

Звёзды не отвечали.

Что-то внутри задрожало и неприятно заныло, а затем Варг всхлипнул.

Боги жестоки. Они дают одно, но забирают другое. А иногда все их подарки обесцениваются из-за того, чего они тебе недодали.

Север и вечная война наградили его крепким телом. Занятия в Коллегии дали ему острый — насколько он мог судить — рассудок. Его голос, если верить слушателям, был подобен мёду. Он всегда знал, когда улыбнуться, когда нахмуриться. Но…

— Почему? — прошептал он, глядя на ярко-пылающую звезду Северной Короны в небе. Что-то стекало по его щекам, губы отвратительно дрожали. Он знал, как отвратительно выглядят плачущие люди. Но не мог не плакать.

Мир исчез за пеленой слёз и боли. Варг, обхватив голову руками, тихо всхлипывал.

Как ему сейчас нужен кто-то. Хоть кто-нибудь. Пёрышко, например. Просто чтобы она подошла к нему и положила руку на плечо. Сказала, что…

— Пёрышко, — он сдавленно хихикнул сквозь слёзы. Кажется, у него… Как это слово… Истерика. — Положила руку на плечо? Сама?

Он сокрушённо покачал головой и судорожно вздохнул.

— Знаешь, небо, а ведь мир несправедлив, — тихо проговорил он, утирая дорожки слёз.

Ледяная сталь прикоснулась к горлу и заставила вздрогнуть.

— Это уж точно, — хриплый голос проговорил слова прямо в ухо. — Много успел насмотреть, говнюк?

— Что?.. — страх парализовал его, мысли беспомощно метались в голове.

Это не бой. Тут не дёрнешься в сторону. Не убьёшь.

— Спрашиваю — много нарисовал, сука? Бровер, вещи.

Боги, они убьют его! Убьют! Проведут кинжалом по горлу! И он умрёт здесь, на задрипанном холме!

Никогда не скажет того, что нужно сказать! Не споет тех песен, что должен!

— Нет, пожалуйста, — прохрипел он и поднял руки в слепом ужасе. Лицо и спина покрылись потом.

— Закройся.

— Нет, послушайте, вы не…

Сталь сильнее нажала на горло, и он испуганно взвизгнул.

Как Синголо, недовольно отметило чудовище.

— Бутылка, — глотающий звук, — виски. Лютня. Много пустых листов. Перо. Чернильница. Всё, — звонкий голос донёсся откуда-то справа. — Ну и фонарь.

— Я вижу, — прохрипели Варгу в ухо. — Ты что, тот самый коллегист? Северянин?

— Да, да, да! — Варг радостно и быстро закивал, испытывая неописуемое облегчение.

— Боги всё же умеют шутить, — медленно, безумно медленно кинжал ушёл куда-то вправо.

Варг облегчённо выдохнул.

— Что ты тут делаешь, коллегист? — заросший и диковатого вида келморец плюхнулся рядом на бревно. — Неужто просто сидишь?

— Я… Я… — он запинался, а мысли всё ещё путались в голове.

Возмущение тем, что его могли убить не в бою захлестнуло его.

— А обязательно было так подкрадываться? — выпалил он, зло глядя на келморца.

— Ты торчишь на холму между двумя лагерями и палишь фонарь, парень, — келморец повернул к нему лицо и Варг понял, что оно измазано сажей. Лишь зелёные глаза блестели в свете фонаря. — Возможно, твои новые друзья знают, что ты здесь. Мы не знали.

— Они мне не друзья. Как и вы, — зло пробормотал Варг. Проклятье. Наверняка они слушали и его разговор с небом.

— Можно глотнуть ещё? — другой келморец, в тряпках и тоже измазанный сажей, вопросительно качнул бутылкой.

— Конечно, — келморец тут же ухмыльнулся.

— У нас, в Келморе, люди не дают выпить врагам. Так что мы всё же твои друзья, северянин.