Встала, покачнувшись на каблуках.

Он не должен был догадаться, что — кого — она увидела еще.

Мозг новорожденного дракона — как холст, загрунтованный, чтобы писать картину. По мнению Миши, это доказывает, что дракон — не животное. Все животные Исходника и Среза, включая человека, уже при рождении имеют определенный набор инстинктов, безусловных рефлексов и так далее. А маленький дракончик совершенно беспомощен. Чистый холст. И это поразительно, потому что через пять недель всё приходит в соответствие с законами животного мира, появляются инстинкты и рефлексы, обычные для рептилий. У диких драконов. У тех, кого не инициировали за эти пять недель.

Почему так? Этот срок — кому он изначально предназначен? Ведь люди появились в Срезе совсем недавно. Раньше такой период полной беспомощности, очевидно, только увеличивал смертность среди новорожденных. А в природе ничто не может быть направлено на смерть. Только на жизнь.

Зачем? Миша не знает. И Драго тоже. Не знает никто.

Они тянули до последнего. Прошел уже месяц после того, как малыш родился, я страшно волновалась, потому что была абсолютно не в курсе их планов. Они все от меня скрыли, Миша и Драго. Впрочем, тебя–то это не должно удивлять, ты сам благополучно обманывал меня целых восемнадцать лет. Как–то вечером я в очередной раз подступила к Мише: когда?!. ведь еще чуть–чуть — и опоздаем, маленький так и останется диким! А он ответил как бы между прочим: уже. Было обидно, я очень хотела посмотреть на инициацию. Но ничего не сказала, только спросила, не было ли проблем с банком личностей. Ведь мы тогда только поженились, ты был страшно зол на Мишу, — хотя в любом случае, Драго–то тут при чем? А Миша ничего не ответил. Он… в общем, мы начали целоваться. И я решила, что всё в порядке.

Всё в порядке, папа. Просто так странно… Мне признался Драго, потом, позже. Его сыночек уже немного летает и начинает говорить, драконы и растут, и учатся гораздо быстрее людей. Я смотрю на него и на нашего сына… Не могу. Не укладывается в голове.

Коленька — это немного я, немного Миша, но все–таки отдельная личность, созданная из невероятных по сложности генных комбинаций. А маленький Драми…

Михаил Анчаров. Мой муж. От первого до последнего нейрона. Только в детстве.

Ты, конечно, сказал бы: ничего особенного, эксперимент как эксперимент, правда, довольно смелый. На всякий случай взял бы под личное наблюдение, а там и засекретил бы для верности. Потому я и не написала тебе об этом раньше. Но ты никогда больше не получишь ни одного моего письма. Боже мой, до чего же легче и свободнее стало писать теперь, когда я точно это знаю…

Рассказать, как мы живем? Хорошо. Немного похолодало, осень. Коленька недавно температурил, зубки лезут, но сейчас уже всё прошло. Так интересно наблюдать, как он растет! Каждый день — какое–нибудь новое впечатление, чудесное, ни с чем не сравнимое. Правда, положив руку на сердце, сравнивать мне особенно не с чем. Нет у меня больше никаких впечатлений. Совершенно никаких.

С тех пор как мы въехали в новый дом на склоне, я практически перестала общаться с разработчиками и их женами. Последнее даже приятно, да и насчет первого я сразу не особенно переживала, тем более что первое время Панчо и еще пару человек иногда заходили в гости. Потом всё реже и реже… Действительно, зачем это им? Весь поселок смотрел косо, я знаю. В свой последний визит Панчо рассказывал мне, что разработческий профсоюз (оказывается, у них есть такая организация — ты в курсе?) хотел через Мишу и как бы от его имени выйти на тебя со своими условиями. A Миша отказался даже выслушать, чего именно они хотят. Не знаю, почему. Я с ним об этом не говорила.

Мы вообще теперь почти не разговариваем. Миша пропадает в экспедициях, а когда возвращается, то в основном возится с сыном — не стану же я им мешать. И даже Драго с маленьким он, кажется, уделяет больше внимания, нежели мне. Хотя и это, если разобраться, понятно…

Сейчас он снова в Пещере привидений. Ты не представляешь, папа, как бы мне хотелось спуститься туда вместе с ним! Я никогда тебе не писала… Мы с Мишей впервые поцеловались — там. Там все наши самые главные воспоминания. Не знаю, может быть, для него, да и вообще для мужчин оно совсем по–другому, не так уж и важно. Помню, даже тогда — тогда!!! — Миша был страшно раздосадован, что не получается его эксперимент с оптиграфической аномалией. Что–то пытался мне объяснять, а я смотрела счастливыми глазами и ничего не слышала, кроме его голоса. Сейчас вот пытаюсь припомнить, о чем. именно шла речь. Чтобы потом, когда он вернется, задавать правильные вопросы. Чтобы ему снова стало интересно со мной. Как тогда.

Вот так, папа. Я тебе еще напишу. Я привыкла.

Эва Анчарова, 15.10.19.

Сволочи. Разбили фотоаппарат. Цифровой «Никон». Убила бы.

Собственно, она едва удержала себя в руках. Больше всего на свете хотелось смести все барьеры, наплевать на расстановку сил, кинуться на него, очертя голову, с кулаками, когтями и зубами… и что? И фиг. В лучшем случае ее саму приложили бы головой о колонну. А голова, если разобраться, все–таки дороже, чем самая навороченная камера.

Маша мрачно сидела в углу вестибюля, прямо на полу, подпирая спиной ту самую колонну. Влипла. Это ж надо было так влипнуть! Реалити–шоу… а как же. Шоу маст гоу–он, и далее по тексту.

Уж лучше бы по–прежнему щелкать за копейки компромат на корм Толиковым амбициям. Выслеживать мало кому интересных полковников с их дочерьми. Кстати, именно сегодня утром Толик позвонил ни свет ни заря, умоляя ее подежурить возле какого–то там отеля. Разумеется, Маша его послала, отключила мобилку и даже попробовала поспать еще чуть–чуть, до авральных воплей зампродюсерши.

Выспалась. Проявила характер, блин.

Становилось всё жарче, похоже, заглючил кондиционер. К тому же снизу поднимался мерзкий жар от плинтуса, по–модному отделанного долбаным тезеллитом. Жутко саднило шею, и без зеркала — вернее, без двух зеркал — никак не рассмотреть, содрана ли кожа до мяса или так, слегка. Приспичило же фотографировать!.. да какого хрена, чего ради?! Толиков дурной пример, не иначе. Жажда всемирной репортерской славы и толстой сумки с деньгами. Ага, два раза. Копи теперь полжизни на новый «Никон».

Причем насчет «полжизни» — это еще вопрос. И не из приятных.

Хотелось воздуха и пить. В туалет — после того, что случилось с девчонкой–звездулеткой — как–то перехотелось.

Как именно всё произошло, можно было догадываться, но лично Маша особого смысла в этом не видела. Достаточно того, что из трех возвратились две — с физиономиями, достойными сняться в каком–нибудь ужастике. То же выражение мгновенно, как эпидемия гриппа, распространилось на остальных нимфеток. Впрочем, ей со своего места было куда лучше видно частокол из длинных сапог: носки каждой пары одинаково смотрели внутрь. А вообще, жалко дурочек.

По другую сторону колонны тяжело опустился на пол звукооператор Костя, которого террористы выдергивали обслуживать петеэску; конвойный проследил за посадкой, да так и остался неподалеку. Не мешало бы с ним поболтать, в смысле, с Костей. На предмет, с чем именно эти козлы выходили в эфир. Только, блин, не сейчас: еще нарвешься на «разговорчики в строю». Пускай чурка с автоматом сначала на что–нибудь отвлечется.

Кстати, ситуацию надо бы проанализировать, и как можно детальнее. Не надеяться же, в конце концов, на доблестный спецназ: мировая статистика по жертвам среди заложников неутешительна. А с другой стороны, и пытаться с бухты–барахты бежать из–под конвоя — так себе вариант, что и было, по–видимому, доказано. Лучше всех, конечно, выкрутилась зампродюсерша, Маша оценила. Дело даже не в том, симулировала она или нет — дело в ощущении момента. Сейчас, после девчонки, такое уже не прокатило бы.

Так вот, если прикинуть. Террористов Маша насчитала в общем девять: могло, конечно, быть и больше: ведь кто–нибудь наверняка сторожил снаружи. Из них непосредственно охраняли заложников четверо–пятеро, иногда меняясь. Когда самый молодой и смазливый отлучался в эфир — тоже мне, блин, телезвезда, — на хозяйстве вообще оставалось всего трое. Правда, вооруженных автоматами, а это существенно влияет на арифметику.