Жанна горячо кивнула.

– А сама ты его не прокормишь, коли получишь развод.

Снова кивок.

– Я лично, разумеется, таких дел не решаю, ты ведь понимаешь. Нужно посоветоваться с друзьями из посольства. Дело-то политическое…

– Почему политическое? – испугалась Жанна.

– Ты ведь, как я понял, не просто бумаги тогда какие-то подписала. Ты от Родины отказалась.

– Ничего я не отказывалась!

– С этим, Жанна, не шутят!

Жанна совсем затрепетала – такого страху на нее нагнал Ренат Ибрагимович. На несколько минут он задумался о том, какой прекрасный репортаж мог бы выйти из этой истории: первые полосы центральных газет бы занял. Но потом вспомнил о дочери: нет, Луиза ему такого не простила бы. Ладно, репортажа не будет, решил он.

Решил, но ошибся. Репортажей было море. Местные газетчики не давали Жанне проходу.

– Мама, они спрашивают, правда ли, что ты цыганка, – переводил ей Кирилл. – Мам, они спрашивают, как ты относишься к мужчинам, и еще…

– Хватит, убирайтесь. – Жанна захлопывала дверь.

С появлением первых журналистов математик показал ей кузькин мать: избил чуть ли не до полусмерти. А потом его быстренько изолировали от камер и объективов фирмачи, на которых он работал.

Часто забегала Мэри.

– Мам, она говорит, что ты теперь знаменитость. О тебе во всех газетах пишут… Ой, смотри! – На черно-белом снимке он узнал самого себя. – Это же я!

Когда Жанна, крепко держа за руку Кирилла, вышла из самолета, прямо на летное поле подкатил микроавтобус. Из него выскочила Луиза и замахала ей руками. Жанна, расталкивая пассажиров, бросилась к ней. Они обнялись и обе заплакали. То есть заплакала, собственно, только Луиза – Жанна и так не прекращала лить слезы всю последнюю неделю.

– Хау ду ю ду? – обернулась через минуту Луиза в сторону Кирилла и услышала в ответ длинную фразу на английском.

– Что он сказал? – Луиза знала английский на уровне трех-четырех предложений, в школе она учила французский.

– Понятия не имею, – отмахнулась Жанна.

Они полчаса просидели в автобусе, пока шофер не явился с багажом – тремя большими чемоданами.

– Больше ничего не нажила? – засмеялась Луиза.

– Нет, – улыбнулась ей в ответ Жанна. – Ничего.

Они приехали на Садовую, в ту же квартиру, из которой пять лет назад Жанна бежала, сломя голову. Она подошла к окну. Деревья выросли, и шумная веселая листва закрывала купол Никольского собора.

– Ну. – Луиза стояла посреди комнаты с бутылкой шампанского в руках. – С возвращением!

Оттрубив три года на химзаводе, Волк перебрался поближе к Питеру, устроился кочегаром в маленькую котельную в Рыбацком, получил комнатенку, обжился. Соседка-дворничиха, занимавшая другую комнату, оказалась страшной занудой. Все ходила поначалу за Волком, тыкала своими кривыми пальцами в пятна на общем столе, в подтеки на плите, в график дежурств по коммунальной квартире. Но вскоре, когда к нему зачастили дружки, поняла, с кем имеет дело, и затихарилась в своей комнате. Только иногда высовывалась из норы и тогда – по крайней только нужде – обращалась к Волку:

– Александр Маркович, вы бы посмотрели там в сортире, что-то мне кажется, щас нас затопит.

Уважение, с которым к Волку относились залетные его дружки, старуху настораживало. Похоже, он был у них за главаря.

Сашка все собирался в Энск, все еще грезил о сестре, но обстоятельства каждый раз складывались против. Как только он поселился в Ленинграде, дружки, которые давно уже перестали звать его на дело в силу его крайне запоминающейся внешности, предложили ему взять на себя общак. Мужик, у которого раньше хранились сбережения братвы, неожиданно дал дуба, и теперь деньжата остались без присмотра.

Сашка понимал, насколько это опасно. Догадывался, что мужик не просто дал дуба, а ему, скорее всего, помогли, но все-таки согласился. Только поставил условие – будет казначеем всего год, потом пусть ищут другого. Поездка в Энск снова откладывалась. Не бросать же такие деньжищи без присмотра. Энск был от него так же недосягаемо далек, как и в детском доме когда-то, как и в лагере.

«Что же это? – рассуждал сам с собой Сашка. – Почему каждый раз все складывается так, что я не могу добраться до дома? Столько лет прошло, столько зим. Значит – не судьба. Значит, не нужно мне пока туда. Почему, интересно? Отцу теперь что-то около пятидесяти. Дарье… Сколько же лет Дашеньке?» У него в паспорте стояла неверная дата рождения, которую наобум написали в детском доме. По паспорту выходило, что он на два с половиной года моложе, чем есть. Если так, значит, Даше сейчас… шестнадцать? Или семнадцать? Она, наверно, оканчивает школу.

Сердце его сжималось. А вдруг с сестрой что-нибудь приключилось? Вдруг и она не ужилась с этой чужой теткой? Вдруг… И тогда становилось так страшно, словно жизнь теряла последний смысл. Хотелось бросить все и мчаться в Энск, заглянуть в окно первого этажа, стоя на цыпочках… «Девочка моя, ты обязательно дождись меня, ладно? Зачем мне жить, если я никогда тебя больше не увижу? Девочка моя…»

Казначейство его затянулось на два года. Сдав деньги и все бумажки с записями новому хранителю, он отказался от предложенной рюмки водки и пошел на вокзал. Заснуть он не смог ни на минуту. Все смотрел в окно, как бегут, утопая в чернильной темноте, деревья, вспыхивают изредка огоньки то здесь, то там, гудят встречные поезда… Но на этот раз деревья бежали назад. Назад, все – назад. Жизнь возвращалась к нему по капле. Волк умирал в нем с каждым километром, приближающим его к родному дому. Он чувствовал себя все больше и больше сыном, братом…

Дорога через парк оказалась самой трудной дорогой в его жизни. С каждым шагом он вяз в воспоминаниях. Все вокруг казалось ему картонной декорацией, слегка изменившейся, но узнаваемой. Город вырос, вдали светились высотные дома, кругом торчали подъемные краны. Когда из-за елей показался знакомый до боли дом, сердце его упало, а ноги стали ватными. Солнце спустилось за крышу дома, и один только луч его еще скользил по влажной от недавнего дождя черепице. Сашка подошел к окну, встал на цыпочки, заглянул.

В комнате было так же тихо, как и у него внутри. Только это не сердце его билось, а там громко и тревожно тикали большие старинные часы. Он не помнил этих часов. В комнату вошел мужчина в белой майке и в спортивных штанах. Саша отпрянул от стекла. Мужчина был незнакомым. Сашка отыскал в саду скамеечку, сел, закурил. Думать ни о чем не хотелось.

Через десять минут на крыльце показалась пухлая женщина лет тридцати с полотенцем в руках. Ей показалось, что снова в сад повадились мальчишки. Она шла прямо к Волку и скручивала мокрое полотенце, но, присмотревшись, тихо охнула и уставилась на Сашку.

– Вы чего это тут? – спросила она осторожно и отступила на шаг назад.

– Здесь раньше жили Ковалевы.

– А-а-а…

Она явно обрадовалась. Страх чуть отступил. Не к ним пожаловал этот страшный человек, и слава Богу. Нужно отправить его к тем, кого он ищет. Правда, женщина не знала толком, куда они переехали:

– …а-а-а! Так они в Ленинград переехали.

Сашка грустно улыбнулся. Вот, значит, как. Жили, значит, рядом.

– Давно?

– Да уж лет пять назад.

– Спасибо, – сказал женщине Сашка.

Она стояла и как завороженная глядела на него.

– Вы не волнуйтесь, я сейчас уйду, докурю только. С поезда я. Подустал.

– Конечно, конечно…

Она заспешила в дом, задернула занавески и тут же в щелочку стала подсматривать, ожидая, когда же сгинет этот незваный гость.

Сашка отправился пешком на другой конец города к дому бабушки. Уж ее-то он точно не надеялся застать в живых, поэтому очень удивился, когда увидел, что дом утопает в оранжевых цветах календулы. «Жива», – быстро промелькнуло в голове Сашки. Он растерялся, не зная, что же теперь делать. Войти и сказать ей: «Здравствуй, бабушка!» А вдруг она и помрет в тот же час от такой неожиданности? Вот дела, не знаешь, как и поступить. Он постучал. Дверь никто не открыл. Постучал снова. А потом – еще и еще раз. Нет, никого. Тогда он достал из сумки маленький металлический крючок и, немного покопавшись в замке, открыл дверь.