– Иди сюда! – тихо позвала Людмила.

Он подошел осторожно, боясь, что она будет ругаться, как всегда. Людмила поцеловала его в висок и легонько оттолкнула. Ей было неприятно, что нежность, которую она испытывала к Виктору, живет в ней. Слишком это похоже на чувства человека, разругавшегося со всеми близкими, но сохранившему добрые отношения со своей собакой. «Два инвалида», – подумала Людмила с горечью, и в ту же секунду ей захотелось убить Петра. От этой мысли лицо ее пошло розовыми пятнами, судорожно задергалась щека.

Трагедия разделила надвое не только ее тело, но и душу. Но если вторая половина тела больше не существовала, то вторая половина души не умерла, а прекрасно уживалась с первой – прежней Людмилиной сущностью. Ей, как Людмиле Воскресенской, могущественной руководительнице организации, хотелось азарта борьбы, отмщения и крови Петра. Но вторая половина просила покоя. Почему бы не жить где-нибудь за границей, в тихом, недоступном для туристов местечке, рядом с этим седым полудурком, которого она когда-то так любила и который позабыл все на свете, кроме любви к ней. В душе Людмилы шла отчаянная и жестокая борьба. То ей хотелось плакать, собирать вещи и покупать билеты на самолет, летящий куда-нибудь далеко-далеко. То она принималась сыпать распоряжениями, которые Виктор с трудом понимал, но исправно выполнял, тем временем как она чистила свой пистолет.

Людмилу порой пугало такое раздвоение. Очевидно, тяжелая травма, несколько операций, которые она перенесла, наркоз сказались самым непредсказуемым образом. Часть программы, заложенной в ее голову организацией, безвозвратно стерлась, и потому порой она вновь ощущала себя девчонкой из третьей парадной, вновь была той самой Люсей, которая когда-то давным-давно сделала свой выбор между математикой и семейной идиллией в пользу последней. Двойственность делала непредсказуемым каждый завтрашний день. Кем она проснется завтра? Любящей Люсей или мстительной Людмилой? К чему готовиться? Чего ожидать от самой себя?

Ей нужна была Стася. Эта вещунья, эта ясновидящая. Она уже сполна поплатилась, не поверив Феликсу однажды. Но похоже, он был прав, а потому вряд ли стоит сомневаться в том, что весь их род обладает чудесными свойствами. А Настя – последняя из этого рода. Людмила вспомнила, как увидела Настю впервые. Когда ей доложили, что девочка уходит от преследования, не попадается ни на какие самые хитрые крючки, она сама проехала в школу посмотреть на нее…

Настя шла по коридору навстречу Людмиле. Их взгляды скрестились как шпаги. Вдруг девочка опустила голову и быстро прошмыгнула мимо. Людмила замерла на месте. Во взгляде девочки, поначалу абсолютно равнодушном, она прочитала… жалость! Людмила очень хорошо помнила эту встречу. Она еще подумала тогда: «С чего бы ей меня жалеть?» И запомнила: эта жалость была похожа вовсе не на ту, что к уличной собачонке в ненастье, а на ту, что среди скорбящих родственников – на похоронах. Девчонка оказалась права. Теперь Людмила была достойна только жалости. Теперь она могла и понять и объяснить тот взгляд девочки. Но Стася-то увидела ее будущее сразу, с первого взгляда!

Она нужна ей! Чтобы разобраться наконец, какой же части своей души отдать предпочтение. Или вернее – какая же часть победит в конце концов? Людмила была согласна на любой вариант, лишь бы только знать – какой. Она терпеть не могла бесполезного сопротивления. Знать бы только одно – жизнь или смерть ждут ее за ближайшим поворотом судьбы? Если девчонка скажет, что жизнь, она безропотно соберет вещи и уже через несколько дней будет наслаждаться покоем где-нибудь высоко в горах, в одиноком бунгало. Если же смерть – она подготовится к ней так, чтобы утащить за собой и своего бывшего заместителя Петрушу.

Людмила мерила шагами веранду и, кусая губы, смотрела, как в лужах все увеличивались и увеличивались пузыри. «Как только прекратится этот дождь, – обещала она себе. – Сразу же, как только он прекратится…»

Петр сидел за столом, подперев подбородок руками. Впервые за долгие годы он не начал утро кипучей деятельностью, и его секретарша ни разу не заметила на его лице улыбки. Он снова и снова перечитывал дело журналиста Игоря Данилова и спрашивал себя: зачем, собственно, он с ним связался…

Дело о трех убийствах, совершенных Даном. Но одно из них не было доказано даже специалистами организации, направленными на место преступления, потому что погибла не просто молодая красивая женщина, а агент, которым организация особо дорожила. Ее звали Таня. Погибло не только сочетание редкостной красоты, ума и преданности организации, вместе с ней оборвалась единственная ниточка, которая вот-вот должна была вывести организацию в приемную самого президента страны.

Тогда один из экспертов и написал заключение о Дане, где говорилось о том, что в душе своей он носит печать уродства, лежавшего когда-то на его лице, что уродство обрело другие формы, стало куда более страшным, а потому управлять таким человеком, как Дан, не зная всей его подноготной, невозможно. Петр изучил дело уже давно, но никак не мог прийти к выводу, что именно он должен учесть, пытаясь направлятьДана. Пусть раньше он был уродом, а теперь весьма хорош собой. Но что из этого следует? Неужели то, что он убивает красивых женщин? Зачем? Из чувства мести? Кому же он мстит?

Вопросы оставались без ответов. Петр чувствовал, что все идет не так, как надо. И не исключал, что, если Дан действительно не в состоянии держать себя в руках, он может убить и эту самую Анастасию Серову-Грох, которая, судя по фотографии, приложенной к делу, была очень даже симпатичной. «Нет, – думал Петр, уже в который раз начиная пролистывать дело, – он не посмеет сделать это! Он ведь знает, как важна для меня девчонка! Он не посмеет!» А глаза тем временем вылавливали: «Не всегда способен контролировать себя. Скорее всего, не способен отказать себе в удовлетворении некоторых наклонностей».

Правильно ли он сделал, что послал Дана к девчонке? Если верить досье, из дружбы Дана и Стаси вряд ли выйдет что-нибудь путное. Петр впервые был недоволен своей работой, впервые раскаивался, что проявил излишнюю изобретательность. Нужно было просто отобрать у Насти дочку и потребовать сотрудничества. И пусть бы Дан околачивался где-нибудь рядом для подстраховки, чтобы в милицию не обратилась или каких других глупостей не наделала. Из дружбы Настя ничего делать не станет. Тем более что она, похоже, избегает близости, как чумы. Точно так же, как избегала ловушек, устроенных для нее Людмилой.

Пора было заканчивать операцию, которая выеденного яйца не стоит. Девчонка должна была находиться на попечении опытных учителей организации уже давно. Нужно только выждать момент и увезти дочку. А Настя сама придет за ней. Лучше, конечно, если по собственной воле…

Петр вызвал к себе Дана, четко и однозначно обрисовал ему суть ситуации, план ее дальнейшего развития и ту роль, которая отводилась другу-журналисту. Дан задумчиво кивал головой. Только один раз посмотрел так, что Петр чуть не вскочил со стула. Он жалел о том, что вообще ввел Дана в эту операцию. «Неуправляем, неуправляем…» – застучало в висках. Еще несколько дней назад Петр жил спокойно, считая себя самым могущественным человеком в этом городе, а теперь карточный дворец начал рушиться на глазах – сначала Людмила, потом – Дан. От них можно было ожидать всего, чего угодно…

Получив указания, Дан вышел на улицу с неприятным чувством, словно его обманули в лучших ожиданиях. Когда он увидел Стасю, мама впервые не проронила ни звука, и Дан почувствовал неладное. Мама не сказала: посмотри, какая уродина. Не было ни слов, ни звуков, ни злобного, скрежещущего тона, который он слышал всякий раз при знакомстве с новыми людьми. Но потом догадался: мама не проронила ни звука, потому что задыхалась от ненависти. Вот в чем причина. Мама возненавидела Стасю с первой встречи.

Дан прислушивался. Мама молчала. В этом молчании ему чудился непонятный упрек. Он ждал, но мама словно умерла. Настя убила его маму. Дан не мог понять – почему, что же в этой девчонке такое. Он даже пытался поговорить с мамой, вызвать ее на откровенный разговор – ночью, лежа в постели, – как часто это делал. Но его разговорчивая мама не отвечала…