– Холодно. Сидит, не двигается…, – сзади раздался голос Джона: «Я карту принес».

Они никогда не были в Италии.

В гостиной, у камина серого мрамора, под портретом Ворона, они изучали улицы Рима. Им заказали смежные номера в отеле «Плаза», на виа дель Корсо. Каждое утро посольский лимузин забирал их из гостиницы и отвозил в лабораторию Ферми, на виа Панисперна.

Джон говорил о музеях Ватикана, о вилле Боргезе, но думал о темных глазах кузины Лауры:

– Она в Риме работала. Прекрати, – рассердился юноша, – понятно, что ты ей не по душе…, – он бодро добавил:

– Согласно легенде, папка леди Констанцы, до сих пор лежит в архивах Ватикана. Папка, которую предок дяди Джованни видел, которую граф Ноттингем из Англии увез. Только нам ее не покажут, – Констанца пожала острыми плечами:

– Легенда, Джон, – Констанца затянулась сигаретой:

– В Риме мимоза зацветет…, – Джон увидел в обычно спокойных, цвета жженого сахара, глазах, что-то странное, необычное для кузины:

– Нежность, – подумал юноша, – ерунда, какая нежность? Констанца, кроме физических процессов, ничем не интересуется. У нее нет чувств, как у циклотрона. Чистый ум. Наверное, так легче…, – Джон, подозрительно, спросил: «Ты откуда знаешь? О мимозе».

– Справилась в атласе, – удивилась кузина: «Определила климатические условия в незнакомой местности».

– Циклотрон, – уверенно сказал себе Джон. Он отправился на кухню, присмотреть за мясом.

Констанца, с чашкой чая и пепельницей, присела на подоконник.

Из писем девушки Этторе узнал, в какой гостинице они остановятся. План был простым. Констанца не намеревалась посещать с кузеном художественные музеи, искусство ее не интересовало. Дождавшись ухода Джона, она собиралась позвонить Этторе в лабораторию. Констанца предполагала, что в вестибюле «Плазы» будут болтаться посольские охранники, но существовал черный ход, такси, и поезд в Неаполь. Майорана был профессором в тамошнем университете. Они хотели сесть на паром до Палермо. Этторе родился на Сицилии. В Палермо преподавал его друг, профессор Эмилио Сегре:

– Он еврей, – читала Констанца письмо от Этторе, – и не будет оставаться в Италии. Рано или поздно Муссолини пойдет путем Гитлера, и примет похожие законы. Любой здравомыслящий итальянец, любовь моя, обязан бороться с безумием, если понадобится, с оружием в руках. Пока надо уехать из страны, чтобы не служить фашистам…, – Констанца блаженно закрыла глаза:

– Скоро мы будем вместе…, – они с Этторе не могли обменяться фотографиями. Майорана предупредил Констанцу, что его письма читает итальянская служба безопасности:

– Очень надеюсь, что твой шифр они не разгадали, любовь моя. Мое фото ты найдешь в каком-нибудь отчете о конференциях физиков, а о тебе рассказывал синьор Ферми…, – из соображений безопасности Констанцу не снимали, но Ферми навещал Резерфорда, три года назад. Профессор видел девушку в лаборатории.

Пролистав физические журналы, в библиотеке, доктор Кроу нашла фото Этторе.

– Итальянец, – ласково подумала Констанца, – у него и волосы темные, и глаза. Он высокий, почти как Стивен…, – Этторе было чуть за тридцать:

– У нас вся жизнь впереди…, – Констанца смотрела на фигуру в сквере, – мы всегда будем вместе, как мадам и месье Кюри. Разделим Нобелевскую премию…, – они хотели неделю провести на Сицилии. Констанца не думала исчезать без следа. Она подготовила записку для кузена. Девушка извещала, что уехала путешествовать по Италии, и вернется через две недели.

Констанца потушила сигарету:

– Иногда надо не спрашивать разрешения, а ставить эксперимент. Иначе всю жизнь можно прождать, пока косные люди зашевелятся. Научных открытий без смелости не бывает. В конце концов, дядя Джон останется доволен. Этторе великий физик, он начнет работать в Англии…, – вдалеке появились огоньки фар. На площадь въезжал лимузин тети Юджинии.

В машине пахло сандалом. Леди Кроу вела автомобиль, изредка поглядывая на герцога. Джон, с закаменевшим лицом, курил сигарету.

В огромном кабинете владельца Daily Mail, стены украшали первые полосы газеты. Джон сухо сказал: «Думаю, лорд Ротермир, вы понимаете, почему я здесь».

Юджиния сидела на кожаном диване, поднеся к губам чашку с чаем. Когда перед ними распахнули дверь кабинета, Джон, будто, не заметил протянутой руки лорда Ротермира. Герцог прошелся по комнате, не сняв куртку:

– Сегодня вы опубликовали снимки, где изображена моя покойная дочь, леди Антония Холланд…, – Джон посмотрел прямо на издателя.

Лорд Ротермир побледнел:

– У него новый титул, – вспомнила Юджиния, – с начала века. Какой неприятный человек…, – Ротермиру исполнилось семьдесят. Он заполнял собой большое, просторное кресло, хорошо скроенный пиджак туго обтягивал пухлый живот. Лысина издателя, наоборот, покраснела:

– Ваша светлость, – начал он, – в нашей стране свобода печати. Я справился в картотеке, – торопливо добавил Ротермир, – но, судя по всему, ваша дочь жива….,– Юджиния видела, что Джон еле сдерживает себя.

– Мне об этом лучше знать, – процедил герцог. Он взорвался, с размаха ударив по столу. Стопки бумаг, подпрыгнув, полетели на пол:

– Вы мне все расскажете, иначе я, сегодня, закрою ваш грязный листок, а вы проведете ночь в тюрьме…, – Ротермир, забормотал о свободе прессы, о том, что никто не может покушаться на устои британского общества. Джон, устало, прервал его: «Помните, в этой стране я могу все».

Они ничего не выяснили.

Издатель клялся, что фотографии пришли с городской почтой, лично ему. Он показал Джону конверт. Обратного адреса, разумеется, не было. Герцог, все равно, его забрал.

В машине, закашлявшись, Джон прижал платок к губам:

– Не пытать же мне мерзавца, Юджиния. Ладно, – он повертел конверт, – в лаборатории его по волокнам разберут. Я найду того, кто послал снимки, и постараюсь найти Тони, если она жива…, – Юджиния, краем глаза, заметила на платке красное пятно. Джон перехватил ее взгляд:

– Сосуд лопнул. Хорошо, что не при мерзавце, иначе бы он побежал за фотографом. «Пэр Англии истекает кровью в редакции газеты», – Джон, сдавленно выругался.

Вечерняя толпа валила по Стрэнду. Играли освещенные рекламы, в стекло бил мокрый снег. Джон собирался сказать Юджинии, только ей, о болезни, и никак не находил сил. Он пока ничего не чувствовал, только кашель стал сильнее. Иногда, как сейчас, появлялась кровь. Врач предупредил, что скоро могут начаться боли:

– Вы похудели, ощущаете слабость. Судя по снимкам, ваша светлось, опухоль растет. Могут появиться и другие образования, в позвоночнике, в печени…, У нас есть морфий, – добавил доктор.

– Когда он мне понадобится, я вас извещу, – отрезал Джон. Он разглядывал твердый профиль Юджинии:

– Внуков не увижу, мальчик молод еще. Надо оригиналы фото тоже исследовать. Сам займусь. Снимки, конечно, весь город разглядывал, но я не хочу…, – Джон поморщился:

– Может быть, она выжила. Мы ее найдем, обязательно. Доченька моя…, – Тони, малышкой, обнимала его за шею и клала на плечо белокурую голову: «Я люблю тебя, папочка».

Джон вытер щеку:

– Дым в глаза попал. Констанца должна была приехать…, – он посмотрел на Ганновер-сквер, – Стивен ее привез. Отобедаем вместе…, – он, внезапно, коснулся руки Юджинии:

– За Питера не волнуйся. Он у тебя умный парень. Юнити, его в покое оставила, наконец-то…, – в Лондоне к Питеру подводили любовницу Риббентропа, Стефани фон Гогенлоэ. Юджиния вздернула бровь:

– Я ее видела, в свете. Они совсем отчаялись, Джон, Стефани пятый десяток идет. Однако по ней не скажешь, конечно, – почти весело добавила леди Кроу. В Берлине, Питер начал ухаживать за восходящей звездой немецкого кино, фрейлейн Марикой Рёкк.

– Это придаст ему достоверности, – герцог показал Юджинии фото актрисы. Леди Кроу кивнула: «Хорошенькая».

Юджиния, остановила автомобиль у дома герцога: «Я сейчас. Оставлю, ягуар в гараже и приду». Хлопнула дверь машины, Джон увидел прохожего в пустынном сквере. Голые ветви деревьев раскачивались на ветру.