– Как Лаура? – глаза отца стали, неожиданно, острыми: «Обжилась в усадьбе?»

Джон почти не видел кузину.

Аналитический отдел размещался в бывшей школе для мальчиков, Элмерс, по соседству с Блетчли-парком. Здание купили, когда стало понятно, что усадьба не вмещает радистов, шифровальный отдел, и школу для обучения новых сотрудников. В Элмере жили девушки. Для удобства, их отделили от мужчин. Джон встречался с Лаурой только на совещаниях. Он даже не заговаривал о давнем свидании, в Национальной Галерее. Джон заметил седые волосы на виске кузины:

– Ей всего двадцать шесть. Эстер на год ее старше, а выглядит на пять лет моложе…, – у Лауры часто были потухшие, усталые глаза. В Блетчли-парке, кузина научилась водить машину, и почти каждый день, ходила в тир. Джон не спрашивал, зачем она это делает. Он смотрел на упрямый подбородок, на морщину между темных бровей:

– Она отменный аналитик, но долго она здесь не просидит. Просто не сможет…, – по дороге в Пентонвиль Джон объяснил Питеру, что суд будет быстрым. Мистера Кроу ждало полгода заключения за ношение запрещенной формы британского союза фашистов и организацию незаконных митингов:

– Мосли тоже сядет в тюрьму, – усмехнулся граф Хантингтон, – мы не собираемся оставлять на свободе руководство твоей бывшей…, – он стряхнул пепел, – колыбели, так сказать…, – перед отлетом в Лондон Питер с Генрихом пошли в рабочую пивную, в бедном районе Веддинг. Здесь их никто не мог узнать. Весна в Берлине стояла сырая, по стеклу сползали капли дождя. Они заказали пиво и шнапс. Генрих, вздохнул:

– Я уверен, что мы еще увидимся. Работает координатор, передатчик законсервирован, с Фридрихштрассе поступают деньги. Я в полной безопасности…, – Питер разлил остатки водки:

– Увидимся, – кивнул он, – но ты помни, как говорится, не лезь на рожон. Ты мой друг, Генрих, и так будет всегда…, – они пошли пешком до Хакских дворов, в пустую, готовую к отъезду, квартиру Питера, купив по дороге еще шнапса. Генрих признался, что подозревает отца в близости к военным, недовольным политикой Гитлера:

– Но это все разговоры…, – заметил мужчина, – а куда Макс ездит, каждый месяц, я пока не знаю. Но узнаю, и сообщу…, – идя вслед за охранником по каменному коридору, Питер вспоминал серое, предутреннее небо, за окном берлинской квартиры:

– Аарон в Варшаве, мне мама говорила…, – они стояли у последней двери, – надеюсь, он успеет покинуть город. Гитлер введет войска в Польшу, начнется война…., – Питер думал о будущей войне в канатной мастерской, где они работали с шести утра, до семи вечера, с перерывом на обед.

Он думал о войне за завтраком, хлебом и какао, за обедом из супа с картошкой, и за жидкой овсянкой, подававшейся на ужин.

Питер, невольно, провел рукой по коротко остриженной голове:

– Я здесь похудел. Книги я сдал, в библиотеку, три фунта от его величества, получил…

За шесть месяцев твидовый костюм, в котором Питер прилетел из Берлина, стал довольно свободным:

– Газет не разрешали, радио нет. Если бы ни мама, я бы вообще никаких новостей не узнал…, – Питера ввели в голую, с деревянными лавками, тюремную приемную. Полгода он виделся с матерью в особой кабинке. Леди Кроу отделяла от сына решетка, они не могли взяться за руки.

Мать стояла в шляпе, в летнем, светлого льна пиджаке, и юбке ниже колена. Питер посмотрел на бледное лицо, на лазоревые, немного припухшие глаза.

Отбросив сумочку, она раскрыла руки:

– Сыночек…, – Юджиния не знала, как начать, но Питер, обнимая ее, шепнул: «Война?»

Закивав, мать, как в детстве, погладила Питера по голове:

– На рассвете они ввели войска в Польшу. Господи…, – Юджиния взяла его натруженную ладонь, – Господи, что теперь делать…, – Питер поднес к губам ее руку:

– Воевать, мамочка. Всем, каждому на своем месте…, – он, нарочито весело, спросил:

– Пустишь меня за руль? Я полгода не водил, соскучился…, – Питер видел, как дрожат изящные пальцы матери:

– Каждому на своем месте…, – Питер пропустил мать вперед, в распахнутую охранником дверь:

– И да поможет нам Бог, – зажмурившись от яркого солнца, вдохнув теплый ветер, он пошел к лимузину.

Лаура припарковала машину рядом с маленьким, кирпичным зданием станции Блетчли. Утро выдалось теплое, летнее. Выезжая с базы, она не стала надевать шляпу. Посмотрев на стрелки станционных часов, девушка зашла в пристройку, где помещалось кафе. Радио играло какую-то веселую песенку. На прилавке, среди накрахмаленных салфеток лежали куски яблочного пирога, лимонные кексы, сконы и булочки с изюмом.

На базе у Лауры в комнате стоял электрический чайник, с запасом кофе, который девушка пополняла, во время поездок в Лондон. Шифровальный и аналитический отделы работали круглосуточно, в три смены, с одним выходным в неделю. Джованни, много раз, говорил дочери, что может сам приехать в Блетчли. В деревенских пабах сдавались комнаты внаем. Лаура качала головой:

– Во-первых, тебе тяжело ездить по железной дороге, папа.

Она садилась на ручку кресла, целуя седоватый висок:

– Во-вторых, я хочу поесть в хорошем ресторане, с тобой. Пообедать не сосисками, с бобами…, – повара в Блетчли раньше служили в армейских частях. Меню в столовой было ограниченным, если не сказать больше:

– Пройтись по магазинам, театр навестить, кино…, – Лаура обнимала отца:

– В общем, вспомнить столичную жизнь…, – в Блетчли-парке деньги тратить было не на что. Они получали армейское содержание. Девушки считались служащими в Королевском Женском Военном Флоте. Его распустили, после войны, но сейчас, спешно, начали восстанавливать. Больше женщин в армии было некуда оформить, официально. Мундиры они, разумеется, не носили, но у Лауры появилось звание лейтенанта. Она продолжала работать в Секретной Разведывательной Службе. Адмирал Синклер болел. Ходили слухи, что он вряд ли переживет Рождество.

– Как дядя Джон…, – девушка заказала чаю с булочкой. Оставалось двадцать минут до прихода поезда из Лондона. Кафе было пустым, женщина в холщовом фартуке, обслужившая Лауру, мыла посуду за перегородкой. Легкий ветер вздувал занавеску, шевелил страницами фермерского журнала на столе. Пахло выпечкой, играла музыка.

Синклер ушел в отставку. Теперь Лаура подчинялась непосредственно новому руководителю, Стюарту Мензесу. Она работала и с начальником школы шифрования, мистером Деннистоном. Лаура преподавала новым сотрудникам языки.

Она помешивала крепкий чай:

– Деннистон ездил на совещание, в конце июля, в Варшаве, с поляками и французами. Поляки передали расшифровки кодов, используемых немцами…, – в шифровальном отделе работали математики, выпускники университетов. По материалам, поступавшим к ней, Лаура понимала, что, кроме немецких, итальянских и японских кодов, в Блетчли-парке, читают и корреспонденцию русских. Неделю назад, в Москве, подписали договор о ненападении между Германией и Советским Союзом. Соглашение означало, что Сталин, дождавшись вестей о близкой победе Гитлера в Польше, введет в страну войска, и получит восточные территории.

– Три недели…, – Лаура, медленно, жевала булочку, – военные аналитики дают Польше три недели…, – вчера, после известий о захвате поляками приграничной, немецкой, радиостанции, Мензес велел персоналу не расходиться. Совещание закончилось сегодня, ближе к восьми утра. В кабинет принесли расшифрованные радиограммы из берлинского и варшавского посольств. Войска рейха атаковали Польшу. В инцидент с радиостанцией никто не поверил. Кроме того, агенты, из Берлина сообщили о плане Гиммлера месяц назад:

– Переодетые силезские немцы, – сочно заметил Мензес, – атаковали немецкую радиостанцию. История шита белыми нитками. Гитлеру нужно хоть какое-то оправдание своим действиям…, – они надеялись, что Британия и Франция поддержат Польшу, но понимали, что о прямом вмешательстве, речь не зайдет:

– Пока нужно оправдание…, – повторяла девушка, – но это пока…, – оказавшись в Блетчли-парке, Лаура научилась стрелять и водить машину. Она и сама не знала, зачем это делает. Ей хотелось забыть о случившемся в Японии. В донесениях из Токио, она, все равно, искала имя Наримуне. Графа назначили послом по особым поручениям в Швецию. Ходили слухи о его помолвке со старшей дочерью императора. Нарочито аккуратно, убрав радиограмму, Лаура заставила себя не думать о его темных глазах. Сын снился ей, почти каждую ночь. Мальчик лежал в ее руках, в маленькой, вязаной, белой шапочке, он сопел, прижимаясь к груди. Лаура просыпалась, глотая слезы: