– Поспи, – ласково сказала девушка, – перед прогулкой.

Она отдала мальчика няне и заперлась в спальне. Тони надо было, как следует, все обдумать.

В деньгах она недостатка не испытывала. Книга, до сих пор, отлично продавалась. Авторские отчисления поступали на счет в банке Нью-Йорка, а оттуда шли в Coutts and Co. Тони посмотрела на календарь. Летом следующего года она должна была отправить в издательство Скрибнера рукопись второй книги, о Советском Союзе:

– И отправлю, – упрямо пообещала себе Тони, – напишу Скрибнеру, что пошлю манускрипт осенью. Мы с Виллемом хотели поехать в СССР и поедем. Маленького можно оставить в Мон-Сен-Мартене…, – Тони закурила папиросу:

– Только надо, как бы это сказать, усыпить бдительность окружающих. Пусть считают, что я хочу вести спокойный образ жизни, писать диссертацию. Хочу выйти замуж…, – она взяла ручное зеркальце в серебряной оправе. Розовые губы улыбались:

– Он полгода провел в одиночном заключении…, – Тони вздернула ухоженную бровь, – я видела, как он на меня смотрит…, – Тони усмехнулась:

– Он, разумеется, сделает предложение, он джентльмен. А я его приму. Джон обрадуется. Наконец-то я буду под присмотром, что называется…, – в гардеробной она переоделась в бриджи, и льняную рубашку. Тони переступила длинными, стройными ногами, в мягких сапогах выше колена:

– Только надо быть осторожной…, – она посчитала на пальцах:

– Сейчас безопасное время. Потом он уедет в Ньюкасл, а в Лондоне я надену кольцо, и схожу к врачу. Питеру ничего знать не надо. Мы пока не поженимся, война только началась. К весне, не раньше. То есть, я, конечно, не собираюсь за него замуж…, – она расчесала волосы, – но пусть думает, что я его люблю.

«Чайка» шла по тихой, зеленой воде, Уильям ковылял по палубе. Ребенок весело смеялся, Тони ловила сына, расставив руки. Она взяла, на конюшне, белую лошадь:

– Традиция, кузен Питер. У нас всегда кони этой масти…, – Тони, и Питер менялись в седле. Оказавшись на лошади, девушка оглянулась. Питер держал Уильяма, показывая на воду, говоря что-то мальчику. Мужчина, нежно поцеловал белокурый затылок:

– Хорошо, – сказала себе Тони, – впрочем, я и не сомневалась в Питере. Он любит детей. И меня он полюбит, обязательно…, – девушка вспомнила, как кузен помогал ей садиться в седло. У него была крепкая, теплая рука, на шее играли отсветы золотой цепочки, от крестика:

– Он пистолет везет, в Ньюкасл. Забрал оружие из сейфа, на Ганновер-сквер, – проводив семью, Питер сказал Тони, чтобы она отдыхала, с ребенком. Он обещал позаботиться, чтобы картины и книги спустили в подвалы замка:

– Мама тоже таким займется, в городе…, – он стоял в розарии, покуривая сигарету, – отправит ценные вещи в Мейденхед.

Питер, на мгновение, запнулся:

– Когда в Лондон вернешься, поезжай на реку, в имение. Возьми няню с собой. Уильяму понравится…, – Тони коснулась его руки. Девушка заметила, как он покраснел:

– Спасибо тебе, Питер…, – он посмотрел в прозрачные, немного припухшие, большие глаза:

– Просто…, просто мой долг, Тони…, – няня вывела Уильяма на прогулку, мальчик позвал: «Мама!». Питер склонил голову: «Не смею тебя задерживать».

Тони стояла перед зеркалом:

– Завтра утром он в Ньюкасл уезжает. Виллем ни о чем не узнет. Все продлится до весны, не больше. Тетя Юджиния тоже обрадуется. Хотя ее можно не опасаться, она в парламенте занята. Джон говорил, что если Черчилль станет премьер-министром, он возьмет тетю в правительство. Получить предложение, принять его, начать готовиться к свадьбе…, Давно ничего не было, – поняла Тони, – с Барселоны. Два года почти…, – она забрала в спальне брата старую, южноафриканскую гитару, с потускневшими, перламутровыми накладками на темном дереве.

Тони искупала Уильяма. В детской сын устроился на высоком, довоенных времен стульчике, в котором обедали и она, и брат, малышами. Мальчик, с недавних пор, начал есть сам. Он размахивал серебряной ложкой:

– Река! – восторженно сказал Уильям, – рыба в реке! Мама, тоже рыба…, – он указал на парового лосося, на тарелке веджвудского фарфора. Тони размяла вилкой картошку:

– Правильно, мой хороший. Поешь рыбки, а потом десерт, печеное яблоко, с бисквитами…, – Уильям болтал, ковыряясь ложкой в яблоке. Тони думала:

– На Пасху Виллем окажется в Риме. Недолго осталось потерпеть…, – уложив ребенка, она переоделась. Тони попросила зажечь камин и подать, после обеда, кофе в библиотеку.

Они ели шотландского копченого лосося, устриц, хороший ростбиф, от деревенского мясника, с запеченной картошкой и перечным соусом. Перед обедом Питер спустился в погреба, выбрав две бутылки бордо, белого и красного. На десерт принесли крем-карамель и миндальный пирог. Тони улыбалась:

– Испанские сладости, Питер. Я сама готовила. Ты попробуй…, – он увидел на розовых губах крупинки белого сахара. За едой они говорили о Берлине и Мадриде. Тони рассказывала о Мексике. Питер, вдруг, заметил:

– Я читал твою книгу, Тони. Отлично написано. Тебе надо еще издаваться…, – ее длинные ресницы задрожали:

– У меня ребенок, Питер. Я мать, мне надо воспитывать Уильяма. Вряд ли я куда-то поеду. У меня есть обязательства перед маленьким…, – она, немного, отвернула голову. Стройную, белую шею охватывал скромный воротник черного платья:

– Словно монахиня, – подумал Питер, – какая она красивая, Тони. О чем я? Она была на войне, путешествовала, брала интервью у Троцкого. А я говорил с Гитлером…, – Питер поморщился:

– Не хочу вспоминать эту банду. Мы их разобьем, Германия придет в себя…, – Тони, помолчав, добавила:

– Уильям сирота, растет без отца. Мне надо самой справляться…, – она протянула руку к серебряной шкатулке для сигарет. Лакей, во фраке, с поклоном, щелкнул зажигалкой. Питер не переодевался к обеду, только поменял рубашку, завязав черный, траурный галстук, с бриллиантовой булавкой. Тони выдохнула дым:

– Напишу диссертацию. Вернусь в Кембридж, преподавателем. Буду жить с Уильямом, вдвоем, потом он в школу пойдет…, – девушка стряхнула пепел:

– Мне, конечно, тяжело, одной, растить ребенка…, – когда они перешли в библиотеку, Тони взялась за кофейник:

– Тебе завтра рано вставать, я за тобой поухаживаю…, – она передала Питеру серебряную чашку. Их пальцы соприкоснулись, мужчина вздрогнул. Она устроилась поодаль, на диване старого, вытертого бархата:

– Джон гитару оставил…, – невинным голосом сказала Тони, – кажется, с лета еще. Надо ее в комнаты отнести…, – она протянула руку к электрическому звонку. Питер отпил кофе:

– Вкусный пирог. Миндаль, ваниль…, Кажется, до сих пор сладостями пахнет. Или это от нее…, – он вспомнил стройные ноги, в старых бриджах, ее улыбку, золотые, солнечные искорки в белокурых волосах. Они пришвартовали баржу к берегу. Тони сняла с Уильяма туфельки и чулки. Девушка разрешила сыну поковылять по воде: «Она еще теплая».

– Уильям совсем дитя…, – Тони закинула ногу на ногу, под тонким сукном черного платья Питер видел круглое колено, – ему едва год исполнился. Он отца не знал, и не узнает…, – мальчик обнимал его пухлыми ручками за шею: «Рыба! Рыба в реке!».

Питер откашлялся:

– Ты ведь поешь, Тони. Помнишь, когда Виллем и Элиза приезжали, с родителями, мы в палатках ночевали, на реке. Ты скаутские песни играла…, – ему показалось, что светло-голубые глаза, на мгновение, похолодели. Тони потянулась за гитарой: «Папина любимая. И моя тоже. И Маленького Джона».

Она велела себе не вспоминать блиндаж под Теруэлем, завывание ветра, и треск дров, в походной печурке, не видеть серые, в темных ресницах глаза, не слышать шепот:

– Я люблю тебя, люблю…, – в мраморном, высоком камине, горели кедровые поленья, за окнами лил дождь, длинные пальцы Тони перебирали струны. Она допела «Ярмарку в Скарборо», склонив голову.

Девушка застыла, не двигаясь, чувствуя его сильные руки, у себя на плечах:

– Тони…, Если ты разрешишь, если ты позволишь, я всегда буду рядом с тобой. Уильям станет нашим сыном…, – Питер вдохнул сладкий запах, опустившись на колени, обнимая ее: