Профессор сказал, что бывшая жена, должно быть, отправилась в Америку:

– Я навещал семейный особняк, он пустует…, – Кардозо замялся, – если возможно, я бы хотел туда переехать. Он рядом с парком…, – Макс усмехнулся: «Парка Кардозо больше нет. И никогда не будет».

Оберштурмбанфюрер удивился:

– Конечно, переезжайте. Это ваша собственность, профессор, вы имеете полное право…, – прощаясь, он опять не подал руки еврею. Макс хотел посмотреть на мадемуазель Элизу и приучить ее к себе:

– Буду навещать Амстердам, – решил он, – обедать у них. Когда Кардозо и детей депортируют, ей некуда больше будет пойти…, – фон Рабе вспомнил драку с Виллемом, в Барселоне:

– Святой отец обрадуется, узнав, что его сестра вышла за меня замуж…, – Макс озорно улыбнулся.

Визит в Гент оказался успешным. Створки он не нашел, местная полиция подозревала, что вор ее уничтожил, однако Макс увез из архивов связку документов, подробно разбирающих символику алтаря. Он отправил в Берлин, отцу, несколько хороших натюрмортов семнадцатого века, из коллекции местного промышленника, еврея:

– Если фюрер хочет искать инструменты мученичества Иисуса, или Святой Грааль, – лениво думал Макс, – это его право. Хода войны это не изменит. Да и что менять? Англия к зиме будет разгромлена, придет очередь России…, – Макс предпочитал мистической шелухе, как он думал о подобных вещах, разработки 1103 и группы Вернера фон Брауна:

– Конструкция 1103 сможет за шесть часов достичь Нью-Йорка, с ракетами на борту, или с бомбой…, – Макс даже поежился, от восхищения.

У него имелась карта шахт в Саксонии и Австрии, где должны были размещаться шедевры для музея фюрера, в Линце:

– И запасное место…, – думал Макс, – последний плацдарм, так сказать. Но мы туда не отправимся, это для надежности…, – он отломил кусочек пряного кекса, с гвоздикой и анисом:

– Загляни на склад, – предложил он брату, – коллеги тебя познакомят со списком реквизированных вещей. Кружева для Эммы мы взяли, но здесь много колониальных диковин, серебра, лака…, – Генрих отер губы салфеткой: «А что случится с голландскими территориями в Азии?»

– Отдадим их японским союзникам, – отозвался Макс, – мир будет поделен на две сферы влияния. Мы владеем западом, а японцы, востоком. Я бы с тобой сходил, но я сегодня обедаю, у еврея…, – Генрих курил, глядя на спокойный, утренний канал Амстель:

– Я бы не смог, Макс…, – младший брат поморщился, – пришлось бы преодолевать брезгливость. Ты говорил о временном решении, для евреев, а что…, – серые глаза взглянули на него, – ожидается постоянное?

– Разумеется, – удивился оберштурмбанфюрер, поднимаясь, – зачем тогда строить лагеря, в Польше? Мы быстро покончим с еврейством, обещаю. Что касается брезгливости, – Макс потрепал младшего брата по плечу, – работа у меня такая, милый. Я тебе иногда завидую. Ты имеешь дело только с цифрами, с золотом, с рейхсмарками, а я вынужден дышать еврейскими миазмами…, – Генрих улыбнулся: «Скоро все закончится».

Кроме адреса почтового отделения, у рынка Альберта Кейпа, как понял Генрих, справившись по карте, и номера ящика, у него больше не было сведений о дорогом друге:

– Я успел отправить письмо, из Берлина…, – Макс, перед зеркалом, оправил безукоризненный мундир, – оно могло дойти. Я еще и в проклятом кителе…, – Генрих скрыл вздох, – но если придется на почте стоять весь день, я так и сделаю. Надо узнать, что с ним случилось.

– Поужинаем здесь, – велел старший брат, – они хорошо готовят. До вечера, – Генрих кивнул, дверь хлопнула.

Он посмотрел на другую сторону Амстеля. На набережных было людно, по каналу шли катера и баржи. У пристани швартовался городской водный трамвай. Генрих проследил глазами за высокой, светловолосой женщиной, в синем костюме, сходившей на берег. Утреннее солнце золотилось в падающих на стройную спину локонах. Полюбовавшись ее легкой походкой, Генрих посмотрел на часы. Внизу его ждала машина. Оберштурмфюрер ехал знакомиться с местными фабриками.

На кухне квартиры, на Плантаж Керклаан, упоительно пахло копченым мясом. Блюдо дельфтского фаянса блестело. Тонкие пальцы Элизы медленно раскладывали куски арденнской ветчины, из мяса дикого кабана, заячьего паштета и желтого, ноздреватого сыра. Траурное, строгое платье прикрывал холщовый передник. В духовке стоял гратен из цикория, под соусом бешамель. На плите, в медном сотейнике, медленно варилась говядина, в красном фландрском пиве. Рядом Элиза устроила кастрюлю с угрем, в соусе из пряных трав.

Пальцы задрожали, она выронила мясо:

– Виллем любил угря. Мама всегда рыбу готовила, когда он на каникулы приезжал…, – Элиза вдохнула запах шалфея, эстрагона и чабреца. В замке был разбит кухонный огород. Элиза, малышкой, любила копаться на грядках. Она прибегала на кухню, с пучками травы, с измазанными землей ладошками. Она помнила румянец от солнца на щеках, острый аромат пряностей. Мать обнимала ее:

– Спасибо, моя милая…, – всхлипнув, Элиза отерла щеку. Муж сказал, что в замке танковые и артиллерийские части вермахта устроят стрельбище. Элиза прикусила губу:

– Наши семейные портреты, Давид, наша мебель…, – муж завязывал галстук, перед зеркалом в спальне, собираясь в гестапо. Он обернулся:

– Вашу мебель растащили по домам шахтеры, как я и предсказывал, а ваши портреты свалили в подвал. Они никому не нужны.

Элиза стояла, с подносом в руках. Она подавала мужу завтрак в постель.

Давид прислушался:

– Дети проснулись. Иди, занимайся своими обязанностями…, – приехав в Амстердам, Элиза, первым делом, отправила телеграмму Виллему, сообщая, что они теперь в Голландии:

– Он мне напишет, – женщина, ожидала своей очереди, на почте, – и мне станет легче. Может быть, он не поедет в Конго. В Европе теперь тоже много сирот…, – она посмотрела на светлые затылки мальчиков.

Иосиф и Шмуэль устроились у стола, где заворачивали посылки. Близнецы посадили между собой Маргариту. Почтовая служащая разрешила детям поиграть с сургучом. Элиза взяла деньги на телеграмму, из средств, выданных на хозяйство мужем. Давид был бы недоволен, попроси она еще серебра. Он считал, что одной весточки, из Мон-Сен-Мартена, было достаточно.

После почты Элиза пошла с детьми по магазинам. Близнецы, по очереди, катили низкую коляску с Маргаритой. Кто-то из мальчиков, спросил:

– Тетя Элиза, если мы в Амстердаме будем жить, можно маму увидеть? Папа говорил, что раз в месяц можно…, – Иосиф и Шмуэль, к четырем годам, отлично говорили, и бойко читали. Мальчики начали писать, по прописям, и знали цифры. Элиза слышала, что у них остался свой, особый язык. Муж объяснил, что феномен называется криптофазией. Он часто встречался среди близнецов, особенно тех, что с раннего возраста говорили на разных языках:

– Голландский…, – он загибал пальцы, – со мной и на улице. С тобой они по-французски говорят, она…, – Давид поморщился, – их английскому языку обучала. Малыши перерастут…, – пообещал Давид. Элиза заметила, что Маргарита, с близнецами, тоже переходит на непонятную речь.

– Я Иосиф, – добавил мальчик, широко улыбаясь, – тетя Элиза.

Они всегда говорили правду. Мама учила, что лгать нельзя. Так велел Господь, в Торе. Иосиф и Шмуэль знали о заповедях. Мама зажигала свечи, госпожа Аттали водила их, малышами, в синагогу. Дома у отца, правда, ели свинину. Шмуэль, вздохнув, заметил брату:

– Надо есть, иначе папа будет недоволен. Тетя Элиза готовила, старалась…, – когда отец был расстроен их поведением, он долго выговаривал малышам. Мать сердилась, но быстро отходила, и через несколько минут обнимала мальчиков.

– Можно, конечно, – Элиза потрепала мальчика по светлым кудрям:

– Я думаю, ваша мама в городе…, – близнецы напоминали Эстер, а еще больше, ее отца:

– Только они высокие, – Элиза смотрела на изящных мальчиков, в льняных, синих матросках. На Маргариту она тоже надела полосатое, морское, платьице и хорошенькие туфельки.

– Спасибо, тетя Элиза, – вежливо ответил Иосиф. Он услышал шепот брата: «Elle niet know zijn moder!»