Началась проповедь, Питер подался вперед. Священник говорил сильным, низким голосом. Сняв очки, он вертел пенсне в руках, иногда откладывая на кафедру, иногда вытирая высокий лоб платком. Пастор говорил, что надо верить в Иисуса. Сын Божий прекратит страдания людей, и на земле наступит мир:

– Но недостаточно верить, находясь дома. Каждый христианин должен сейчас выйти навстречу Иисусу и помогать ему. Мы помним о заключенных, принимающих муки в застенках, во имя своих убеждений, и не отрекающихся от них…,

Община читала молитву за людей, терпящих поношения. Пастор, вздохнул:

– Господи, позаботься о братьях наших, детях Авраама, верующих в Единого Бога. Дай им покой и утешение на их стезе, дай нам силы помочь им…, – Питер сглотнул:

– Если бы Генрих работал на нацистов, он бы никогда в жизни не пришел в такую церковь. Даже ради того, чтобы меня арестовать. Все прихожане…, – они запели гимн, – рискуют концлагерем, и священник в первую очередь…, – заставив себя успокоиться, Питер передвинулся на скамье.

Лицо Генриха фон Рабе не изменилось. Он, как ни в чем, не бывало, пел.

– У него голос хороший, – отчего-то подумал Питер, – красивый тенор. Он говорил, он умеет на фортепьяно играть, как и Эмма. Его мать покойная научила…, – на пиджаке фон Рабе не было значка НСДАП. Питер положил руку на свой крестик: «Помоги мне Бог».

Фашисты не посещали церкви, но Питер, все равно, носил крест. Глядя на тусклое золото, на крохотные бриллианты, он вспоминал упрямый подбородок миссис де ла Марк, на старой картине, в библиотеке на Ганновер-сквер, и японскую гравюру, где прабабушка Марта сидела, выпрямив спину, вскинув голову.

– Они справились, – говорил себе Питер, – и ты справишься.

Гимн закончился, пастор раскладывал Святые Дары.

Питер, тихо, откашлялся: «Вы не знаете, когда построили этот храм?»

Длинные, темные ресницы дрогнули. Генрих отложил молитвенник:

– При кайзере Фридрихе-Вильгельме, по образцу церквей в Северной Италии. Если вы интересуетесь архитектурой, я покажу приделы, после службы.

Больше они ничего не сказали.

Пастор благословил хлеб и вино. Они подошли, с общиной, к причастию. Питер, в последний раз, причащался в Ньюкасле, когда видел мать. С неизвестно откуда взявшейся злобой, он пообещал себе:

– Когда все закончится, буду ходить в церковь каждое воскресенье. Туда, где меня крестили, на Ганновер-сквер, или в наш семейный храм, в Мейденхеде. И обвенчаюсь, непременно. Какое венчание? – вздохнул он: «Война скоро начнется…»

– И закончится, – твердо сказал Питер, возвращаясь на свое место:

– Гитлер не посмеет напасть на Британию. Если он поднимет оружие против Чехословакии, Польши, мы вмешаемся. Мы обязаны, по договорам…, – пастор поднял руки. Улыбка у него была неожиданно добрая. Питер понял:

– Он не всегда такой. Видно, каким он был до Гитлера, до того, как все здесь стало другим.

– Идите с миром и служите с радостью, – пастор перекрестил их. Генрих тронул Питера за плечо: «Я обещал экскурсию, герр Кроу».

Они пили кофе в крохотном кабинете священника. Пастора звали Дитрих Бонхоффер. Он руководил тайной семинарией Исповедующей Церкви, на востоке Германии.

– Мы скрываемся от властей, – он развел руками, спохватившись:

– Берите печенье, Петер. Имбирное, очень вкусное. Прихожане приносят. Раньше женщины стол накрывали, после службы, а теперь…, – он не закончил. Окно кабинета было открыто в парк. Солнце медленно поднималось над каналом, Питер услышал пение птиц. Генрих, улыбаясь, сидел на подоконнике, с чашкой в руках.

Бонхоффер приехал в Берлин тайно. Священник объяснил, что в этом храме он получил сан. Здесь служил пастор, принадлежавший к Исповедующей Церкви:

– Пока нас не запретили, – вздохнул герр Дитрих, – но все к тому идет.

Генрих представил Питера, как гостя. Они говорили о книге пастора, о Нагорной Проповеди. Бонхоффер поднялся:

– Должны принести ребенка крестить. Вы знаете, Петер, – он помолчал, – я слышу, что у вас акцент, но не буду спрашивать, откуда вы. Помните, – пастор надел очки, – сейчас христианин не просто избегает греха, а бесстрашно исполняет волю Бога. Бог, – пастор указал за окно, – Он не с ними. Рано или поздно все закончится…, – он перекрестил Питера:

– Но пока надо, как говорится, идти навстречу Иисусу. Даже если вы будете проходить долиной смертной тени.

Они с Генрихом забрали пальто. У купели стояла семья, в скромной одежде. Дитя, просыпаясь, хныкало. Генрих, почти весело, подтолкнул его к двери: «Пойдемте, не будем мешать. Нам есть о чем поговорить, Петер».

Они уселись на скамейку, рядом с каналом. Генрих глядел на противоположный берег:

– Вы отменно притворяетесь, герр Кроу. Я и не предполагал, что подобное возможно. Я вам поверил, да и кто бы ни поверил. Все равно, будьте осторожны. Я точно не знаю…, – он помолчал:

– Но думаю, что ваш номер в «Адлоне» оборудован, – Генрих повел рукой, – техническими приспособлениями.

Питер рассказал о визите мисс Митфорд.

Генрих, задумчиво, заметил:

– Они вас проверяли. Говорите, девушка и в Лондоне вам прохода не давала…, Наверное, они решили, что вы здесь расслабитесь. Это не последняя проверка…, – Генрих выбросил окурок в воду:

– Может быть, сказать ему о Габи? Нет, зачем? Видно, что он осторожен и ничего себе не позволит, на приеме. Габи не надо о нем знать, она скоро уедет…, – Питер, было, хотел поинтересоваться у Генриха о Габриэле фон Вальденбург, но покачал головой:

– Ни к чему. Видно, что у него много забот. Он глава подпольной группы, он не обязан искать понравившуюся тебе девушку. Сам справишься…, – они говорили о будущем визите в Гессен, об информации, что Питер отвезет в Лондон. Генрих встал:

– Я вас накормлю завтраком, неподалеку. Место тихое, никто не помешает…, – они направились к выходу из парка. Питер остановился, глядя в серые глаза мужчины:

– Генрих…, Вы были в центре, где ваш брат трудится?

– Был, – фон Рабе смотрел куда-то поверх его головы. В каштановых волосах играло утреннее солнце:

– Отто очень гордится своей работой. Вы все увидите, – Питеру показалось, что Генрих собирается продолжить, однако фон Рабе посмотрел на часы:

– Завтра утром мы с Отто заберем вас из «Адлона», на машине. Возьмите саквояж. Мы дня три в Гессене проведем.

– Увидите…, – Питер вспоминал тихий голос пастора: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…»

– Не убоюсь зла, – повторил Питер. Он пошел вслед за Генрихом фон Рабе.

В коридоре клиники пахло хлорной известью, кафельные полы блистали чистотой. Питер рассматривал плакат на стене. Врач в белом халате, немного похожий на Отто фон Рабе, положил руку на плечо пациенту, в больничной одежде.

– Содержание человека, страдающего наследственными болезнями, стоит, в среднем, шестьдесят тысяч рейхсмарок. Гражданин, это и твои деньги тоже, – Питер увидел призыв: «Читайте орган Расового Бюро НСДАП, журнал «Новый Человек».

Питер успел познакомиться с подшивкой «Нового Человека». Врачи и медсестры жили при клинике, здесь были и комнаты для гостей. В Хадамар часто приезжали доктора из других больниц, на семинары и для обмена опытом. Центр считался в Германии передовым. В общей комнате стояло радио и фортепьяно, по стенам развесили репродукции работ нацистских художников. На книжной полке лежали красочные номера «Нового Человека». Питер, вечером, просмотрел несколько номеров. Все было привычным. Журналисты писали об опасности еврейской крови. В статьях говорилось, что долг каждой арийской семьи, иметь много детей, а душевнобольные люди представляют собой обузу для государственного бюджета.

Питер рассматривал глянцевые фотографии, с идеальными немецкими родителями и детьми. Он перевернул страницу: «Программа по стерилизации выполняется успешно». Он пробежал глазами большой материал о клинике в Хадамаре. Отто фон Рабе улыбался, наклонившись над операционным столом.