Как-то в клубе был вечер. К нему долго готовились. Я пришел еще до начала и застал ту невыразимую суматоху, когда все волнуются, когда руководители думают, что что-то еще недоделано и что-то они не успеют доделать к началу, исполнители непрестанно пьют воду, репетируют то, с чем они должны выступить, - и потому во всем клубе стоял нестройный гам. Но скоро все наладилось; уже впустили и зрителей, и пришли именитые гости, усевшиеся в первых рядах, - концерт самодеятельности начался. И вот уже струнный оркестр играет вальс из "Спящей красавицы", оркестром дирижирует мичман Бушуев, а в оркестре, послушно глядя на дирижера, играет на мандолине наш комдив, капитан третьего ранга Вознпцын. Лейтенант Вешкин, краснея и смущаясь, играет на стареньком пианино Рахманинова, потом два атлетически сложенных гимнаста, в которых я узнаю матросов с моего катера, совершают трудные упражнения; две стройные девчушки в черных трико показывают чудеса художественной гимнастики - и я не могу представить их в форменках. Потом поет песни войны худенькая Ольга Захаровна, жена адмирала, моложавая в свои сорок лет.

Говорят, она эти песни певала в крымских лесах, где была партизанкой. Голос у нее несильный, но поет она хорошо. Потом появляется девушка-лебедь, нежная и прелестная, с гибкими руками и лебединой шеей, и мне шепчет рядом сидящий Вешкин, что это Люська Антропова, боец. Лебедь умирает под грустную музыку Сен-Санса, и в зале неистово кричат "бис"...

Возвращаясь домой, я почувствовал, что за моей спиной что-то происходит. Я обернулся. По дороге, подскакивая, ехал "пикап", в нем тряслись этажерка, шкаф, диван и два фикуса. Перед "пикапом" бежали собаки - дворняжка и молодая овчарка. Шофер вдруг притормозил, как-то вывернулся, прихватил колесом отчаянно взвизгнувшую дворняжку - и переехал ее. На дороге осталось вздрагивающее тело. Почуяв смерть, овчарка кинулась в сторону. Шофер нацелился на нее. Я выхватил ее чуть ли не из-под колес. Толстомордый тип, площадно ругаясь, распахнул дверь кабины. Я чувствовал, как прижимается ко мне дрожащая от страха овчарка, ощущал теплоту ее тела.

Тип (на нем было желтое кожаное пальто) прорычал начальственно:

- Отпустите собаку. Ну? Кому говорю?

- Чтобы вы ее задавили? - спросил я.

- Моя собственность, что хочу, то и делаю. А вы не суйтесь не в свое дело.

Тип был явно пьян. Он схватил меня за руку, пытаясь вырвать собаку. Та взвизгнула жалобно. Я знаком с приемами самбо. Тип взвыл.

Из кабины лениво вылез шофер с папиросой в зубах:

- Ну, что тут у вас?

- Ты еще меня узнаешь! - заорал толстомордый. - Едем, Васька!

Фикусы протряслись мимо и исчезли вдали. Из кабины грозил мне кулак. Я опустил овчарку на землю.

Она прижалась к моим ногам.

- Идем, милая! - позвал я ее.

Я назвал ее Вестой. Она спала у меня в ногах, вздрагивая, повизгивая. Наутро я, накормив ее, запер. Не успел я прийти в соединение, как меня вызвали к адмиралу. Тип в кожаном пальто был уже у него.

- На вас поступила жалоба, Строганов, - строго сказал адмирал. - Вы избили человека, по фамилии Лазурченко, прораба строительства?

Дрожа от негодования, я доложил адмиралу о случае на дороге. Тип в кожаном пальто развязно сказал, что собаки - его личная собственность и охраняли его дом и сад. А теперь, когда он переезжает на новую квартиру, они больше ему не нужны. Он оставил их, а они, подлые, увязались за ним. Что же ему оставалось делать?

- Значит, пока они берегли вашу гнусную собственность, они вам были нужны, а когда надобность миновала, вы поступили, как варвар, - сказал адмирал с нескрываемым презрением. - Собака у вас, Строганов?

- Так точно.

- Если вам трудно будет кормить, определим на котел. А о вашем, Лазурченко, поведении, недостойном высокого звания коммуниста, мы поговорим в горкоме.

- Тоже мне, напугал, - нагло сказал прораб.

- Строганов, вызовите караул, - очень спокойно приказал Сергей Иванович.

Прежде чем я успел выйти из кабинета, Лазурченко попятился, загородил собой дверь, задом толкнул ее и исчез.

- Дом - собственность, и сад - собственность, жена - собственность, фикус - собственность, - поглядел ему вслед адмирал. - Вот и расцветают на почве собственности подобные махровые типы. Вы свободны, Строганов. Простите, что оторвал вас от дела. Как собаку назвали?

- Вестой.

- Идите.

На катере Весту сразу же полюбили, особенно после того как я рассказал о ее злоключениях. Матросы приласкали ее, и она стала членом нашего экипажа.

Адмирал увидел собаку, придя к нам на катер.

- А-а, Веста! Красавица. А прораб Лазурченко, - сказал он, - высоких имел покровителей... в масштабе нашего города. Еще бы! Настроил им дач за казенный счет... да и себя не обидел. Горком вывел всю братию на чистую воду...

Но он был живуч, Лазурченко. Мне привелось с ним встретиться еще один раз. В свободное время я брал Весту в город, и она терпеливо, насторожив уши, ждала меня возле библиотеки. Потом я заходил в "Гастроном", покупал колбасы, и мы устраивали пиршество на Приморском бульваре. Веста не боялась никого и ничего, кроме "пикапов". Очевидно, призрак смерти остался навсегда в ее памяти в виде этой скромной машины. Встречая "пикап", она пряталась. И успокаивалась, когда он был далеко.

Однажды в дальнем углу бульвара, неподалеку от ресторана "Волна", я услышал начальственный окрик:

- Альма, ко мне!

Веста вся ощетинилась, зарычала.

- Альма! Кому говорят? Ко мне, стерва!

Это был Лазурченко.

- У-у, чтоб тебя разорвало...

Веста угрожающе зарычала.

Он на меня замахнулся.

Веста прыгнула и укусила его. Шерсть у нее встала дыбом. Она вся дрожала от ненависти. Я с трудом отозвал ее. Закрыв руками лицо, Лазурченко удирал на ломающихся ногах, бормоча проклятия.

Адмирал учил нас тому, чему сам неуклонно следовал.

- Обойдись ты с матросом грубо, - говорил он, - озлобишь его и ожесточишь, потом приводи его в равновесие... Теплое слово, забота смягчают горе, обиду, несправедливость.

Он интересовался, что мы читаем. Заговаривал то о последних зарубежных романах, то о только что вышедших мемуарах флотских героев. Как-то спросил меня:

- Вы никогда не бывали в доме Чехова в Ялте? Обязательно съездите, обязательно.

Однажды в столовой сказал:

- Приехал ленинградский театр на гастроли. Я бы всем посоветовал... Играют Шекспира, Островского...

Я пошел на "Ромео и Джульетту". Джульетту играла... Т. Л. Иванова. Я взял билет в первом ряду. Она была прелестной Джульеттой.

Какой-то человек вышел в антракте из-за кулис и попросил меня зайти после спектакля в уборную Т. Ивановой. Я зашел. Тома спросила, как я живу. Я сказал: превосходно. Поговорили о том о сем. Вдруг она предложила:

- Мы можем начать все сначала.

Я вспыхнул:

- Не стоит.

- Почему? - удивилась она (ей показалось, что она меня осчастливила).

- Слишком дорого мне стоило.

- Дорого?

- Ты понимаешь, что я не о деньгах.

Она поняла.

- Где твой ребенок?

- В Череповце, у родителей. Он такой презанятный, они в него влюблены... Ты проводишь меня до гостиницы?

- Нет. До гостиницы всего два шага.

Не постучавшись, вошел здоровенный Ромео, без парика, с блестящим от вазелина лицом.

- Ты еще не готова, а я до смерти хочу жрать.

- Я сейчас, - заторопилась Тамара.

Ромео поглядел на меня неприязненно.

Я поднялся и попрощался с маленьким Томом. По всей вероятности, навсегда.

Пришел домой - меня встретила, стуча хвостом, Веста. Она подпрыгнула, взвизгнула, пыталась лизнуть.

Глаза ее выражали беспредельную преданность.

- Эх ты, милая. - Я прижал ее остроухую голову.

Она замерла, почувствовав ласку. - "Славный народ собаки", - сказал о вас Чехов. Только сволочь, подобная всяким Лазурченкам, способна давить вас колесами.