Поиск
XXV
Она росла печальной сиротой;
Воспитана была на счет казенный…
Потом попала к тетушке глухой,
Сносила нрав ее неугомонный,
Ходила в летнем платьице зимой —
И разливала чай… Но брак законный
Освободил несчастную: чепец
Она сама надела, наконец.
XXVI
Но барыней не сделалась. Притом
Авдотья Павловна, как институтка,
Гостей дичилась, плакала тайком
Над пошленьким романом; часто шутка
Ее пугала… Но в порядке дом
Она держала; здравого рассудка
В ней было много; мужа своего
Она любила более всего.
XXVII
Но, как огонь таится под золой,
Под снегом лава, под листочком розы
Колючий шип, под бархатной травой
Лукавый змей и под улыбкой слезы, —
Так, может быть, и в сердце молодой
Жены таились пагубные грезы…
Мы посвящаем этот оборот
Любителям классических острот.
XXVIII
Но всё ж она любила мужа; да,
Как любят дети, — кротко, без волнений,
Без ревности, без тайного стыда,
Без тех безумных, горьких сожалений
И помыслов, которым иногда
Предаться совестно, без подозрений, —
Безо всего, чем дерзостную власть
Свою не раз обозначала страсть.
XXIX
Но не была зато знакома ей
Восторгов нескончаемых отрада,
Тоска блаженства… правда; но страстей
Бояться должно: самая награда
Не стоит жертвы, как игра — свечей…
Свирепый, буйный грохот водопада
Нас оглушает… Вообще всегда
Приятнее стоячая вода.
XXX
И если грусть ей в душу как-нибудь
Закрадывалась — это мы бедою
Не назовем… ведь ей же хуже, будь
Она всегда, всегда своей судьбою
Довольна… Грустно ей, заноет грудь,
И взор заблещет томною слезою —
Она к окошку подойдет, слегка
Вздохнет да поглядит на облака,
XXXI
На церковь старую, на низкий дом
Соседа, на высокие заборы —
За фортепьяно сядет… всё кругом
Как будто дремлет… слышны разговоры
Служанок; на стене под потолком
Играет солнце; голубые шторы
Сквозят; надувшись весь ручной
Снегирь свистит — и пахнет резедой
XXXII
Вся комната… Поет она — сперва
Какой-нибудь романс сантиментальный…
Звучат уныло страстные слова;
Потом она сыграет погребальный
Известный марш Бетховена…* но два
Часа пробило; ждет патриархальный
Обед ее; супруг, жену любя,
Кричит: «Уха простынет без тебя».
XXXIII
Так жизнь ее текла; в чужих домах
Она бывала редко; со слезами
Езжала в гости, чувствовала страх,
Когда с высокопарными речами
Уездный франт в нафабренных усах
К ней подходил бочком, кося глазами…
Свой дом она любила, как сурок
Свою нору — свой «home»[5], свой уголок.
XXXIV
Андрей понравился соседям. Он
Сидел у них довольно долго; и споры
Пускался; словом, в духе был, умен,
Любезен, весел… и хотя в узоры
Канвы совсем, казалось, погружен
Был ум хозяйки, — медленные взоры
Ее больших и любопытных глаз
На нем остановились — и не раз.
XXXV
Меж тем настала ночь. Пришел Андрей
Ильич домой в большом недоуменье.
Сквозь зубы напевал он: «Соловей*
Мой, соловей!» — и целый час в волненье
Ходил один по комнате своей…
Не много было складу в этом пенье —
И пес его, весьма разумный скот,
Глядел на барина, разиня рот.
XXXVI
Увы! всем людям, видно, суждено
Узнать, как говорится, «жизни бремя».
Мы ничего пока не скажем… По
Посмотрим, что-то нам откроет время?
Когда на свет выходит лист — давно
В земле нагретой созревало семя…
Тоскливая, мечтательная лень
Андреем овладела в этот день.
XXXVII
С начала самого любовь должна
Расти неслышно, как во сне глубоком
Дитя растет… огласка ей вредна:
Как юный гриб, открытый зорким оком,
Замрет, завянет, пропадет она…
Потом — ее вы можете с потоком
Сравнить, с огнем, и с лавой, и с грозой,
И вообще со всякой чепухой.
XXXVIII
Но первый страх и трепет сердца, стук
Его внезапный, первое страданье
Отрадно-грустное, как первый звук
Печальной песни, первое желанье,
Когда в огне нежданных слез и мук
С испугом просыпается сознанье
И вся душа заражена тоской…
Как это всё прекрасно, боже мой!
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: