— Да... а я вот хотел кое-какой вопрос с вами обсудить, — по-стариковски крякнул Жадовский. — Как раз о пассажирах. Hа борту "Tитаника" есть такой себе шведский путешественник Карлсон, говорят известный, хотя я о нем ничего не слышал. Hо об нем чуть погодя, а вот еще один человек... Cреди купивших билеты был некто господин Hабоков... он, правда, сдал билет буквально за день до нашего отхода из Саутхэмптона...

— Извините, Михаил Михайлович... — в замешательстве оборвал казначея Юрий, — это... тот самый Hабоков? Депутат Государственной Думы?! Глава кадетов?

— Hе знаю, право, для кадета он, пожалуй, староват... — усмехнулся Жадовский. — Константин Дмитриевич Hабоков — первый секретарь российского посольства в Вашингтоне.

"Родственник? А, ну да... Ах, черт, он же, кажется, подписывал мир с Японией в девятьсот пятом... А кинжал-то японский!" — промелькнуло молнией в голове.

— Это, согласитесь, очень странно. Константин Дмитриевич покупал билет в самый последний момент, из самых дорогих — отдав за него пять тысяч рублей, и через два дня вдруг сдал. Впрочем, может это лишь стариковские фантазии. В конце концов, господина Hабокова на борту нет, и быть виновником происшествия он, следовательно, не может.

— А что же Карлсон? — после паузы спросил стряпчий.

— Здесь сложнее. Внешне этот господин как будто вполне добропорядочен, но он явно не тот, за кого себя выдает. Он не швед, а, судя по всему, русский.

— Э-э? — не понял Ростовцев.

Жадовский сел на место.

— Я в кадетском корпусе и Константиновском училище был среди первых по живым языкам, — пояснил он, — такой у меня, если угодно, дар от природы... А нам их хорошо преподавали, даже были и иностранцы-менторы. И как бы вам понятнее объяснить... Человек может хорошо говорить на чужом языке, совершенно правильно и естественно, но не так, как природный немец или француз. И даже в войну Двенадцатого года, как вспоминал мой дед, хотя наши офицеры бывало и русского толком и не знали, поскольку с младых ногтей ими занимались гувернеры из всяких парижей и орлеанов, — улыбка тронула его губы, — но французы часто почти сразу определяли в них чужаков. Один из сподвижников Дениса Давыдова так погиб...

Так вот, Карлсон, сколь могу судить, великолепно говорит по-шведски. Может даже это его родной язык или, скажем, он рос в местности, где много шведов. Однако по-английски этот человек говорит так, как русский, а не так, как скандинав. Он учил речь бриттов в России, можете мне поверить.

— Это... э-э... точно? — пробормотал обескураженный Ростовцев.

— Юрий Васильевич, я уже не первый год плаваю по морям, и встречал людей самых разных наций... Я не берусь по акценту с первой же фразы назвать родину человека, но одного от другого сразу отличу. Вот, пока на этом все... как будто.

— Можно вас еще спросить, Михаил Михайлович? — осведомился Юрий. — Так сказать, личный вопрос.

— Можно, Юрий Васильевич.

— Скажите, как вы вообще стали кассиром "Титаника"?

— Казначеем, позвольте уточнить-с, на кораблях, плавающих под флагами Великобритании или Североамериканских Штатов, судовых кассиров не имеется... Тут секрета нет, меня перевели на этот пост с должности казначея "Мажестика", как и многих, если на то пошло...

— Да я, собственно, несколько не то имел в виду... — замялся Юрий.

— А на "Мажестик" я был устроен благодаря протекции господина Джозефа Исмея, батюшку которого спас от верной смерти в Дунайскую кампанию.

— Его что, хотели убить турки? Англичанина? — удивился Юрий.

Как он помнил с гимназических времен и из романов Немировича-Данченко, бритты были союзниками Османской Порты, душившей православных "братушек" — сербов и болгар. Хотя дикие азиаты, что с них возьмешь?

— Турки? — как-то по-особому, горько и затаенно-саркастически усмехнулся Жадовский. — Как бы не так-с, наши. Точнее, болгарские ополченцы Столетова. И не просто убить, а ... впрочем, не буду говорить вслух о том, чему стал свидетелем. Уточню лишь, что мне пришлось из милосердия пристрелить несчастного драгомана-грека.

Болгары вообще делали такое часто — и с турками, и не солдатами, а с мирными жителями, и со своими, кого сочли "потурченцем", и армянам и иудеям с греками тоже, бывало, перепадало...

Я от иных своих товарищей даже слышал, что они бы не стали воевать за болгар, если бы знали, что те собой являют. Однако об этом не прочтешь в учебниках...

Он замолчал, думая о чем-то, судя по выражению глаз, важном для себя.

— Я понимаю, что вы хотите знать... И хотя не обязан, но вам расскажу, как-никак я вовлек вас в это, как я подозреваю, дурно пахнущее дело.

Я был офицером русской армии, как вы знаете, как все мужчины моей... нашей, — зачем-то поправился он, — семьи. В двадцать с небольшим я, полный мечтаний о доблестях, о подвигах и славе, угодил на войну с османами...

Я был на обоих театрах той войны — Кавказском и Дунайском. Плевна, адская осада Баязета, где мы ели ишачье мясо с червями, Карс, переправа через Марицу во время ледохода, сражение при Горном Дубняке, когда мы с нашими дрянным ружьями Карле с дурацким табакерочным затвором шли в штыки на редифов Махмед Али-паши, а те били по нам из пятнадцатизарядок Винчестера... Лично Гурко вручил мне Анну с мечами, а господарь Кароль — румынский Железный крест.

После Болгарской кампании был откомандирован личным приказом великого князя Михаила Николаевича в сводную гвардейскую роту почетного конвоя Ея Императорского Величества Марии Федоровны. Полтора десятка лет отдал я царской службе. Дослужился до звания гвардейского капитана, мог бы получить армейский полк, если бы сильно захотел. Я удачно женился, как это считается удачным в гвардии, моей супругой стала дочь богатого подрядчика Миклашевского. Тысяча двести десятин земли в Житомирской губернии приданого, не считая прочего... Супруга моя, Анастасия Ильинична, меня любила, и у нас было пятеро детей... Жаль, счастья я ей доставил не очень много, может быть, если бы не... тот случай, так бы и проиграл бы все имения — рулетка и карты стали моей страстью.

А потом в один день я лишился всего по своей воле. Ибо иначе не мог, потому что всегда платил долги.

Спустя полминуты Жадовский продолжил.

— В бою под Златарицей турецкий юртбаши почти проткнул меня штыком, как натуралисты своих жуков и бабочек. — Моя сабля сломалась, а в револьвере кончились патроны — я как раз перезаряжал свой "лефоше". Жаркое, доложу я вам, было дело-с...

И быть бы мне убитому, если б не младший унтер нашей саперной роты — Михей Шутов. Он закрыл меня собой, кинувшись на турка, можно сказать, с голыми руками — у саперов в час атаки не оказалось иного оружия, кроме тесаков...

Осман пропорол ему бок и добил бы, но я успел загнать патроны в барабан и вышиб баши мозги...

После боя я позаботился, чтобы Михея доставили в госпиталь, и попросил ходить за ним особо, подкрепив просьбу кулаком, который сунул в нос санитару... — он чуть усмехнулся. — А когда тот оправился от раны, сказал ему, что я теперь до гроба его должник... Уже после отставки, когда я поселился в Нижегородской губернии и наслаждался мирной жизнью провинциального помещика... Скучал, стал поигрывать по-крупному. Даже принял предложение стать земским начальником, чтоб было какое-то дело, а то ведь мозги жиром заплывут.

И вот мне пришло письмо из Самарской губернии от Михея. Тот отписал... точнее писал деревенский дьячок, сам он был не шибко грамотен... Мой спаситель сообщал, что хозяйство его пришло в полный упадок, что стало не только нечего есть, но уже и сеять нечего да и нечем, ибо лошадь пала... Это же как раз был девяносто второй год — жуткий голод по Волге и черноземным губерниям! И что жену и двух старших ребятишек сгубила тифозная горячка, и он остался лишь с младшей дочкой один-одинешенек.

"Hа вас только и надежда, барин Михайло Михайлович, а то одно осталось — помирать с дитем..."