— Что вы? Не надо, — слабо возражал Мокеев, хотя понял, что это выход из его положения.

— Я дам «не надо». Довел до такого безобразия ноги. Раньше за это дело взыскание отваливали.

— За кровавые волдыри?

— За них.

— Это когда — раньше? — с недоверием спросил Мокеев.

— Дед у меня воевал, вот и рассказал. — Сержант в мгновение ока завернул портянку и подоткнул ее так, что она крепко держалась на ноге.

— Теперь сапог.

За брезентовые ушки Виктор натянул сапог и на секунду замер, прислушиваясь к новым ощущениям в ноге. Кажется, боль утихла. Торопясь, он вторую ногу обернул уже сам, обул сапог, поднялся, с опаской топнул ногой. «Терпимо, — с радостью отметил он, — теперь дойду, как-нибудь дотяну».

— Портянки, браток, меня и научил закручивать дед, — усмехнулся сержант, — а он до Померании дотопал. Где ползком, где бегом. Двадцать тысяч километров накрутил его солдатский спидометр, а нам осталось всего семь. Семь и двадцать тысяч… Улавливаешь?

— Улавливаю, — охотно отозвался солдат.

«Как по-новому раскрываются люди», — разглядывая скуластое лицо Жмакова, думал Мокеев. Сержант, любивший в трепете держать первогодков, оказался добрым и даже сердечным. Мокеев повернул голову и встретился со взглядом своего «буксировщика». Мимикой, жестами тот напомнил об уговоре. И Мокеев, кляня себя за бесхребетность, бодренько проговорил:

— Спасибо, товарищ сержант. В такой обувке и без вашей помощи теперь обойдусь.

Краем глаза Мокеев видел, как одобрительно кивнул Косарев. Он беззвучно шевелил губами, тряс ладонью, всем своим видом говоря, чтобы Мокеев действовал в том же духе.

— У вас еще есть шансы прийти первым, — продолжал Виктор.

— Не трать энергию, — оборвал его Жмаков. — Хорошо, что ты сможешь без помощи, только в этом я хочу убедиться лично.

Сержант встал, взглянул на часы и объявил построение. Косарев подниматься не торопился. Светлые глаза его зло и презрительно смотрели на Мокеева.

— Из-за тебя все, из-за тебя!.. — проговорил он и с силой ударил кулаком по земле.

После привала Мокеев некоторое время еще держался в общей массе расчета. Боль в ногах из-за потертостей с новыми портянками сказывалась меньше, однако с каждым новым километром усталость все больше и больше охватывала его. И вскоре он стал испытывать такие муки, что, казалось, умереть было бы легче. Держался Мокеев теперь только благодаря своей гордости и упрямству. Все трое снова оказались в хвосте колонны.

Мокеев был в какой-то прострации и не сразу понял, почему он пылит по дороге один, а когда оглянулся, то позади, метрах в двадцати, увидел распростертого на земле Косарева. Над ним склонился сержант. У Виктора не хватало сил даже удивиться.

«Встать! Да подымайтесь же», — доносились до него слова сержанта, но он не хотел думать о Косареве, о причине его падения. Виктора интересовал неожиданно выпавший на его долю отдых. Он тут же без команды опустился на обочину, лег на спину и всем телом ощутил тепло земли. Ему не хотелось больше не то что бежать — не хотелось шевелиться, чтобы лечь удобней. Он закрыл глаза и услышал пение птиц. «Откуда птицы?» — удивился он. Почему он раньше не замечал их? «Пить-пить… Пить-пить», — щебетала пичужка. Что это за птица, которая просит пить? Мокеев вспомнил о фляге и торопливо, чтобы не увидел сержант, скрутил крышку и поднес горлышко к губам. Пить-пить… Однако, сделав три глотка, он сдержал себя, повесил флягу на пояс. Почувствовав себя лучше, Виктор прислушался к разговору.

— Что с вами, Косарев? — обеспокоенно звучал голос сержанта. — Вам плохо?

Косареву плохо, дошло наконец до Мокеева, а ему… ему хорошо.

— Ногу сломал. Идите без меня! — на трагической ноте звенел голос Косарева.

«Сломал ногу? — Виктор сел. — А не врет ли?» Не очень-то доверял теперь Виктор Косареву. Понял он, что, подбивая его срезать маршрут, Косарев заботился только о себе, а Виктор ему нужен был для предлога. Сорвавшееся с его языка «не впервой» многое сказало Виктору. Да он наверняка ни одного кросса честно не пробежал! Вот сачок! «Сорвался у него сегодня «скачок в сторону», вот он и симулирует», — решил Виктор и почувствовал, что может встать.

Все было ненавистно ему в Косареве: его фальшивый жалобный голос, кривляние. Виктору захотелось высказать то, что накипело в душе.

— Да не болит у него ничего. Притворяется! — крикнул он, подходя ближе.

— Трепло! — разъярился Косарев и запустил в него сапогом.

— Ого! У тебя, парень, еще силенок хоть отбавляй! Ну а небольшое растяжение связок… это мы сейчас. — Сержант извлек из вещевого мешка бинт и ловко обмотал Косареву лодыжку. — Теперь, браток, ты еще пятнадцать километров протопаешь. Вставай-ка! — и он протянул руку.

— Бросьте меня, товарищ сержант, не дойду, — умолял Косарев, отталкивая его руку.

— Товарищей мы не бросаем, — отрезал сержант. — Если надо, то понесем на себе. С ним вот. — Он кивнул на Мокеева, задержал на нем взгляд и указал на пыльный вещмешок. — Рядовой Мокеев, помогите товарищу. Возьмите его вещмешок.

Виктор подумал, что ослышался. Ему нести чужой вещмешок? Да он сам еле на ногах! Хотелось кричать, протестовать, но, встретив жесткий взгляд сержанта, Виктор осекся. Понял он, что если потребует армейская необходимость, то сержант заставит его нести на себе до самого финиша не только лишний вещмешок, а самого Косарева, и никуда не денешься, понесет как миленький, без всяких разговоров, понесет, если даже самому придется умереть от непосильной ноши. Тут только до конца понял Виктор железный армейский закон — НАДО!

— «Буксировщик», — презрительно выдавил из себя Мокеев с тяжелым вздохом, взвалил на плечо второй вещмешок и, не оглядываясь, затрусил по дороге.

Поступок молодого солдата подействовал на Косарева, и он без посторонней помощи поднялся на ноги. Видимо, на это и рассчитывал сержант.

— Вот видишь — все в порядке, — сказал он, — теперь вперед!

Отдыхать у старой, с темной длинной хвоей сосны, к которой они с лейтенантом добежали первыми, Нефедов не стал. Он считал, что привал расслабит его. Нефедов так и сказал лейтенанту.

Волобуев вытер носовым платком взмокшую шею и кивнул головой.

— Добре. Жаль, мне с вами нельзя. Помните, что мы надеемся на вас. Не подведите. Хочу напомнить об отпускном билете. Ну, счастливый путь!

— Мокеева… Мокеева подбодрите, — уже на ходу попросил Нефедов.

О чем сожалел Герман, так это о том, что не довел до конца разговор с Мокеевым. Понял ли Виктор, зачем нужно преодолеть эти километры? Воспринял ли он марш-бросок как неизбежные тяготы воинской службы или как счастливую возможность испытать себя? Конечно, можно прожить и без бега, и вообще без спорта. Но была бы тогда жизнь интересной, полной? Есть, есть еще солдаты, которые считают дни службы количеством выпитых за обедом киселей. Нефедову было их жалко. Ему нужен результат, в спорте ли, в учебе… Сегодняшний бег он смоделировал в уме, рассчитал и должен прийти первым. Как же иначе? Это приказ. Первым… и отпускной билет его!

Отпуск… Герман представил себе, как обрадуются родные, какой поднимется в доме переполох, как его встретит мать.

Мама… Во время проводов в армию, перед воротами райвоенкомата он холодно поцеловал ее в щеку. Потом, уже в части, ему было стыдно за напускную холодность, но тогда под взглядами призывников ему хотелось выглядеть настоящим мужчиной. Поэтому-то, не таясь отца с матерью, он обнял Риту и поцеловал ее долгим прощальным поцелуем.

Нефедов запомнил то счастливое смущение, которое вспыхнуло на лице девушки.

И увидел себя Нефедов бегущим по широкой институтской лестнице. Щелкают, отбивают дробь по каменным ступеням каблуки, а еще громче стучит его сердце. Сейчас он откроет дверь знакомой аудитории и за вторым столом у окна увидит Риту. Целый год они просидели за этим столом рядом… Хотя — стоп! Риту придется ему поискать — она же теперь перешла на третий курс. Как быстро летит время…