На этом так называемом особом факультете академии любой из слушателей имел за плечами по меньшей мере по десятку выигранных сражений. Френчи и кителя увешаны орденами; суровые, загорелые лица; слышна командная речь.

Среди заслуженных командиров были командиры корпусов и дивизий из бывших солдат старой царской армии, повидавшие на своем веку и зуботычины, и гауптвахту, и гнусную ругань фельдфебелей.

Слушатели особого факультета имели огромный практический опыт военного искусства, приобретенный в течение восьми лет сражений в империалистической и гражданской войнах. Все они теперь здесь должны были совершить не совсем обычный путь: от практики к теории. На лекциях, когда профессор разбирал какой-нибудь пример военной истории, в памяти слушателей возникали бесчисленные примеры из собственного боевого прошлого.

Однажды, когда профессор повел речь о наиболее эффективных результатах флангового удара, слушатели стали поглядывать на меня.

Я понял, в чем дело, и попросил у профессора разрешения привести пример из своего боевого опыта.

Мне пришлось рассказать о знаменитом броске и ударе во фланг в сражении под Ростовом в 1920 году, когда моя дивизия ударила во фланг белой конницы и тем самым решила исход боя в пользу Первой Конной.

Мой рассказ все восприняли с интересом. Профессор подтвердил правильность решения командования Первой Конной армии.

В академии мне приходилось нелегко. Я старательно слушал все лекции и хотя с трудом, крупным почерком, но добросовестно записывал их. Много тетрадей было исписано по стратегии, фортификации и военной истории.

Иногда хотелось все бросить, уехать в часть, в свой корпус Червонного казачества или поступить так, как поступил в свое время Чапаев. На вопрос преподавателя: «Где находится река Рейн?» — Василий Иванович ответил контрвопросом: «А где находится речка Солянка?»

И когда преподаватель сказал, что такой речки не знает, Василий Иванович сгоряча заключил:

— Раз вы не знаете, где такая речка, а я на той речке белых громил, то мне у вас и учиться нечему!

Василий Иванович не ужился в академии, он рвался на фронт и уехал, так и не успев постигнуть военных наук и премудростей.

Я же твердо решил окончить факультет, несмотря ни на что. Теперь фронтов не было, было мирное время. Да и Семен Михайлович меня подбадривал:

— Держись, Ока Иванович, держись!

Сам он занимался прилежно, усидчиво... в пятьдесят своих лет.

Жил я в гостинице. Днем занимался в академии, а вечером готовил домашние задания. Иногда меня от занятий отрывали дочери. Обе учились в Москве: Каталина — в нефтяном институте, Помпа — в Военной академии моторизации и механизации РККА.

Бывало, сидишь над конспектами, вдруг — звонок:

— Папа, это мы! Ты свободен? Мы забежим!

Что делать, приходится откладывать тетради и встречать дочерей.

Каталина — в беретике, Помпа — в новеньком буденовском шлеме. В номере становится шумно. Тут уж не до занятий. Наперебой рассказывают новости, да и я им что-нибудь рассказываю о своей учебе. Иногда у нас возникал спор; потом начинался экзамен. Каталина была сильна в математике. Она придирчиво просматривала мои тетради и исправляла ошибки.

Бывало, мы начинали делиться воспоминаниями; читали письма, присланные в Москву от родственников.

Беседы с дочерьми затягивались до поздней ночи. Время проходило незаметно, а задания оставались незаконченными. Тут я решительно говорил:

— Хватит, девочки! Одиннадцатый час! Давайте прощаться! Придете в другой раз.

И я выдворял дочерей и садился за конспекты.

В 1932 году я окончил особый факультет Академии имени Фрунзе и получил диплом. Вслед за мной окончила нефтяной институт Каталина, а в 1935 году окончила академию Помпа и получила звание воентехника первого ранга.

— Наш отец, — говорила она, — дал нам не только фамилию, но сумел вдохнуть в нас и душу. Все Городовиковы должны приносить Родине пользу!

Я вернулся в родную армию, к своим бойцам.

Ко мне обратилась редакция окружной военной газеты Украины «Червона Армия» с просьбой описать им какой-нибудь эпизод из боевой жизни. Я подумал и решил написать очерк под заглавием «Винтовка выручила».

В девятнадцатом полку Четвертой кавдивизии был командир эскадрона Кузнецов. Он выделялся своей храбростью и неустрашимостью. Это был великолепный наездник и лихой рубака. При всякой стычке с противником он был всегда впереди и увлекал за собой товарищей.

Он подобрал себе шесть человек таких же отчаянных рубак и всегда держал их возле себя. Эта группа прославилась в дивизии своими неустрашимыми набегами по тылам белых. Как только нам удавалось где-либо обойти противника или прорвать его фронт, Кузнецов со своей группой проникал поглубже в тыл противника и сеял панику, истребляя бегущих врагов.

Вот у этого-то Кузнецова была странная привычка, с точки зрения его товарищей совершенно никчемная. Кузнецов всегда за плечами имел винтовку, но никогда ею не пользовался.

— Командир, брось ты эту бандуру! Только спину себе ею натруживаешь, — говорили Кузнецову товарищи.

А он посмеивался:

— Винтовка — не лишняя вещь. Когда-нибудь и она мне службу сослужит. Шашкой рубишь, ведь это только забавляешься, играешь, можно сказать, а вот в трудную минуту и за винтовку возьмешься.

И Кузнецов не ошибся. Трудная минуту пришла, и винтовка выручила его.

Было это глубокой осенью 1919 года. Наша дивизия вела бои с деникинскими бандами в районе Калача, Воронежской области. Нам удалось прорвать фронт и атаковать деникинскую конницу с фланга и тыла. Кузнецов, конечно, в первую голову со своей группой, сверкая клинками, промелькнул впереди атакующих частей и понесся поглубже в тыл с целью захватить убегающих белых офицеров.

Но случилось так, что под Кузнецовым убили лошадь и он был окружен белыми. Его товарищи не могли оказать ему помощи, так как сами попали в трудное положение. Кузнецов не растерялся — вскинул винтовку и начал расстреливать вражеских кавалеристов. Меткими выстрелами он снял с коней несколько человек, а остальные, убедившись в том, что голыми руками такого меткого стрелка не возьмешь, стали удирать от него. Кузнецов же укрылся в кустарнике и повел оттуда меткий огонь. Белякам ничего не оставалось делать, как поспешить к своим отступающим частям. Так благодаря винтовке Кузнецов спас свою жизнь и благополучно вернулся в полк.

После этого случая товарищи уже не задавали ему вопросов о винтовке, а многие из них даже последовали его примеру.

Меня вызвал к себе командующий округом:

— Ока Иванович, собирайтесь в путь. Из Москвы сообщили, что вы едете от Красной Армии в Италию на военные торжества.

Я удивился:

— Почему я? Ведь я не знаю итальянского языка.

— У вас будет переводчик, Ока Иванович, об этом не беспокойтесь, — успокоил меня командующий. — А почему едете именно вы, надо спросить у товарища Ворошилова. Он остановился на вашей кандидатуре. Думаю, отказываться не приходится.

— Раз товарищ Ворошилов сказал, отказываться не приходится, — ответил я командующему, который смотрел на меня с присущей ему лукавой усмешкой.

— Поторапливайся, поездка для тебя будет полезной. Посмотришь итальянскую конницу. У тебя насчет конницы глаз наметан. Ну, прощай!

Мы крепко пожали друг другу руки.

В Москве я прежде всего направился в Реввоенсовет СССР. Явился к товарищу Ворошилову. Климент Ефремович принял меня просто, по-товарищески, как старого боевого друга.

Усадив меня в кресло, он наставительно проговорил:

— Едешь не на прогулку. Будут большие маневры. Присмотрись, что у них хорошего, нового.

Я был польщен таким обо мне отзывом и заверил товарища Ворошилова, что все будет сделано.

На другой день я с группой товарищей выехал в Рим. До начала маневров в нашем распоряжении было еще несколько дней, и мы занялись осмотром достопримечательностей.