Султану казалось, что время остановилось, хотя в часах без остановки сыпался золотой песок.

Нетерпеливо ходил он по своим комнатам и еще раз дважды посылал за старым улемом. А правоверные во всем дворце молились за набожного султана, который, несмотря на страсть к христианке-невольнице, не подойдет к ней до тех пор, пока ее не осенит вера в Пророка.

Наконец вступив в комнату султана, старый улем Мухиддин-Сирек приветствовал его словами:

— Стражу Корана, десятому султану Османов благословение и поклон от улемов, имамов и хаттабов.

Молодой Сулейман жестом поблагодарил улема за приветствие, сел на шелковую подушку и дал знак старому священнослужителю, что он также может садиться. Трижды поклонившись перед наместником Пророка, старый Мухиддин занял лицом к халифу, заняв место пониже.

Сулейман начал сразу, без предисловий:

— Доверяя тебе, я хочу получить твой совет в одном деле. Моим сердцем овладела невольница-христианка необыкновенной красоты и большого ума. Как главный страж Корана я не хочу преступать его главных предписаний и овладевать ею силой. Но она не отдастся мне по доброй воле, говорит, что у нас разная вера… Освети ее сердце праведной верой в Пророка!

Старый Мухиддин, любивший Сулеймана больше родного сына, задумался и так низко склонил голову, что его белая борода коснулась пола. Через мгновение он сказал:

— Ты величайшая надежда Османов, и ничто не смеет заслонять солнце твоего счастья! Но именно поэтому я не могу сделать для тебя то, в чем помог бы любому правоверному…

— Почему? — спросил удивленный Сулейман.

— Мой друг и большой ученый, муфтий Кемаль Пашазаде, с которым все науки его уйдут в могилу, говорит: «Даже величайший врач не вправит вывихнутую руку собственному ребенку. А чужим даже сломанные ребра врачует». Прости меня, о надежда Османов! Я не из лести говорю, что люблю тебя больше родного сына. Поэтому я не могу излечить твое сердце…

Молодой Сулейман с благодарностью и нескрываемой печалью влюбленного посмотрел на старого философа и спросил:

— Но у кого бы ты посоветовал попросить об этой услуге?

— Перепоручил бы это дело коллегии улемов.

— Нет. Так все будет длиться слишком долго, — ответил он нетерпеливо. Старый Мухиддин снова помолчал. Потом продолжил неуверенно:

— Может быть поручишь мне поговорить об этом с христианским патриархом?..

— С христианским патриархом? Но он-то не будет обращать христианку в ислам! — сказал молодой султан с величайшим удивлением.

— Сам он не будет. Но может найти того, кто это сделает лучше улемов. Не забывай, падишах, что Аллах дал тебе власть над ними и что они, возможно, поступятся одной душой ради твоей благосклонности… Молодой султан подумал и сказал:

— Муфтий Кемаль Пашазаде недаром считает тебя своим другом. Пусть будет по-твоему! Но сделай все поскорее. Дорога каждая минута.

Аудиенция завершилась.

В тот же день Мухиддин-Мудеррис вернулся к Султану.

— Что сказал христианский патриарх? — спросил султан.

— Отказал, — спокойно ответил Мухиддин.

Султан вскипел.

Его лицо было почти спокойным, но по нему заходили желваки.

Старым глазом заметил это Мухиддин-мудеррис и сказал медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Не его ответ, а мой совет следует признать негодным. Пусть же твое решение будет более справедливым, чем его. Не забывай, о великий, что борьба с женщиной не выигрывается насилием. Я по дороге обдумал ответ патриарха и его возможные последствия. Говорю тебе, не кривя душой: никогда не достанется тебе сердце этой неверной, никогда не перейдет она по-настоящему в нашу веру, если ты покараешь за нее христианского патриарха. Силой с женщиной не совладать.

Султан немного остыл. Затем спросил:

— Что же теперь ты советуешь делать?

— Пока я был у патриарха, улемы нашли их бывшего монаха, как раз из земли Роксоланы, что сбежал из монастыря и принял веру Магомета. Никогда я не доверял я таким людям, но ту он может оказать тебе услугу. Другого способа я не вижу. Если тебе будет угодно, то он уже сегодня сможет поговорить с этой невольницей.

— Делай, как считаешь нужным! — кратко ответил Сулейман. И добавил: — Прирученными соколами ловят соколов диких.

— Этот бывший монах, хоть и не сокол, но очень быстрый ястреб. Наши улемы знают его и утверждают, что он очень ловок. Как-то раз его услугами уже пользовались.

— Посмотрим! — сказал Сулейман.

Мухиддин-мудеррис низко поклонился и вышел задумавшись.

В тот же день в султанском дворце произошло то, чего раньше никогда не было с тех пор, как в нем поселились предки Сулеймана: к гарему падишаха в сопровождении самого Кизляр-аги был допущен бывший монах, который зашел в покои молодой Хюррем. Их оставили наедине друг с другом под охраной чернокожих евнухов у дверей.

Настя, хоть и знала строгие правила гарема, почти не удивилась тому, что к ней подпустили чужого мужчину.

Она поняла, что он связан с султаном. Но как? Этого она понять не могла, хотя очень внимательно смотрела в лицо гостя.

Это был человек возрастом за пятьдесят лет с хитрым взглядом, что присущ всем отступникам.

Он хотел было признаться в своем отступничестве, но вдруг подумал, стоит ли? Но все-таки решился. Ибо в противном случае риск полной утраты доверия к нему по раскрытии правды был бы слишком велик. А он намеревался еще не раз встретиться с ней.

Благословив ее крестным знамением, он поколебался минуту и сказал на родном языке Насти:

— Дитя! Я — бывший монах, прихожу к тебе по делу крайне важному для всех христиан и для тебя…

Это так поразило Настю, что она чуть не лишилась чувств. Хоть она и понимала каждое слово, она не поняла, что сказал ее гость.

Если бы он сказал это по-турецки или по-татарски, она и то лучше поняла бы его.

Он заметил ее смущение и медленно повторил свои слова, что как пьяный мед действовали на Настю.

— Вы из моих краев?! — спросила Настя, когда слезы горошинами покатились из глаз.

— Да, дитя мое, да, — ответил гость.

— Давно вы из дома?

— Моим домом была монастырская келья, — ответил он важно. — А там, где я родился, не бывал я уже давным давно.

Настя погрустнела. Но он сказал ей ласково:

— Но я прихожу к тебе по делу близкому нашей земле, очень близкому, хотя оно и выглядит далеким.

Она вся превратилась в слух. Правда, с момента разговора с падишахом она почувствовала себя более сильной, чем раньше. Однако, она все же не понимала, как она — несчастная рабыня, запертая в клетке птица, может помочь родной стране и народу, который мучается, живя в ней. Ведь не могли ей это подсказать ни ее отец, ни дядя, ни другие мудрые люди. Что же могла сделать она? Ей стало очень интересно. Ей было уже понятно, что все это связано с ухаживаниями султана. Но что хорошего можно извлечь из них для простого люда, живущего под Рогатиным и Львовом — это для нее было неясно.

То, что она говорила султану про Басру и Багдад было исключительно личным желанием умножить свои силы, стремлением вьюна опереться на дуб. Но тут перед ней в неясной мгле завязывалось некое дело с определенным направлением. Каким? Она не знала. Но чувствовала его возможность и важность.

Она вытянула свою белую ручку, закрываясь от взгляда гостя и почувствовала удивление. Она по второму и по третьему разу смотрела на окна и решетки сераля, на деревья в парке, и снова начинала думать. Гость это понял и ни словом ни жестом не стал препятствовать зарождению ее мыслей.

Ученые и философы до сих пор не знают этой тайны. Не знают ни того, как рождается жизнь организма, ни того, как появляется на свет человеческая мысль, ни того, что ее вызывает к жизни. Не знают, хотя все это происходит и в них самих.

Не знала и белокожая невольница из далекой страны, что вызывало в ней зарево новой мысли, такое яркое, что она даже рукой прикрыла глаза. Был ли тому виной султанский дворец, захваченный у византийских царей, в котором каждая комната была залита кровью? Или далекий звон в галицкой земле? Или положение невольницы, которой судьба вдруг давала власть от синего Дуная до Басры, Багдада и каменных могил фараонов? Может сама молодость, пораженная стрелой мысли? Или далекое марево возрождающегося Запада?