От этих мыслей бледнела несчастная чужестранка из далекой страны, что пришла по Черному шляху на землю Османов с верой в своего Бога… Ведь одно дело есть у человека на земле: жить верой в Бога.

Но Кизляр-Ага продолжал:

— Она прекрасна, а во взгляде читается большой ум. Оба улема не знали, что ответить. Мухиддин-мудеррис сказал первым: «Да благословит Аллах имя твое, хатун!». Муфтий Пашазаде повторил за ним… Улемы молчали, пока наша госпожа не предложила им любезно сесть.

Тогда старый Мухиддин ласково посмотрел на нее, как на собственную дочь и сказал, несмотря на свою мудрость, опрометчивые слова:

— Что же он там сказал? — спрашивали все.

— Он сказал:

— «Не жаль ли тебе, госпожа, оставаться на чужбине?

Не боишься ли ты чего-то?» — А она что?

— Она ответила важно, потихоньку повторяя слово Пророка.

— Что за слово?

— «…бойтесь Аллаха, которым вы друг друга упрашиваете, и родственных связей. Поистине Бог — над вами надсмотрщик! И давайте сиротам их имущество и не заменяйте дурным хорошего. Женитесь на тех, что приятны вам, женщинах — и двух, и трех, и четырех. А если боитесь, что не будете справедливы, то — на одной или на тех, которыми овладели ваши десницы. Это — ближе, чтобы не уклониться [от справедливости]».

— Мудрый ответ! — сказал удивленно второй визирь, имевший очень злую вторую жену.

— И что на это ответили улемы?

— Сидели как остолбеневшие. Первым сказал Мухиддин Сирек.

— Что сказал Мухиддин Сирек?

— Сказал, что «Четвертая сура Корана оглашена в Медине».

— А ученый Пашазаде?

— Кемаль Пашазаде сказал то же самое: «Четвертая сура Корана оглашена в Медине…» А потом улемы снова умолкли. После говорил Кемаль Пашазаде.

— И что он сказал?

— Тоже обронил опрометчивое слово, несмотря на мудрость.

— Ну что же там так опрометчиво сказал мудрец Пашазаде?

— Муфтий Кемаль Пашазаде сказал так: «Да благословит Аллах имя твое, о хатун! Ничего и никогда не испугает тебя, ведь с тобой будет сердце величайшего из султанов!» — А что в этом опрометчивого?

— В то, что наша госпожа ответила: «Когда небо раскололось, и когда звезды осыпались, и когда моря перелились, и когда могилы перевернулись, узнала тогда душа, что она уготовала вперед [злого и доброго] и отложила, в тот день, когда душа ничего не сможет для [другой] души, и вся власть в тот день — Аллаху!» — А улемы что ответили?

— Опять будто остолбенели. И Мухиддин Сурек опять начал.

— Что же он сказал?

— Он очень удивился и сказал: «Восьмидесятая сура Корана оглашена в Мекке».

— Ну а ученый Пашазаде?

— Ученый Пашазаде снова повторял за ним: «Восьмидесятая сура Корана оглашена в Мекке». А наша госпожа возьми и добавь: «Во имя Аллаха милостивого и милосердного!». Потом ученые улемы долго молчали. Тогда уже наконец сказал и Кемаль Пашазаде.

— И что сказал Кемаль Пашазаде?

— Он сказал про эти слова: «О, великая хатун! Благословенно будь имя твое как благословится имя Хадиджи — жены Пророка! Ты знаешь, что женой тебя избрал величайший из османских правителей. Ты, верно, подчинишься обычаю жен его скрывать лицо перед чужими вуалью, о хатун!»

— И что же ответила на все это наша мудрая Хюррем хатун?

— Мудрая хатун Хюррем ответила: «О, мудрый муфтий Пашазаде! Встречал ли ты в Коране предписание женщинам скрывать лицо? Ведь я внимательно читала каждую строку священной книги Пророка и не встретила этого…» А муфтий Кемаль Пашазаде сказал: «Но видела ли ты тайные знаки в Коране, о хатун?» — А Хюррем хатун что?

— Мудрая хатун Хюррем ему говорит: «Я видела эти тайные знаки, о мудрый муфтий Пашазаде. И недаром даже великий Мухиддин Сирек говорит о тебе, что все науки когда-то сойдут с тобой в могилу! Но можешь ли ты утверждать наверняка, с чистой совестью, о муфтий, что в этих знаках, что никем еще не прочитаны, есть наказ женщинам скрывать лицо? Да и мог ли Пророк приказать такое, когда Аллах не приказывал цветам скрывать лицо белыми и красными платками?»

— И что ответил Кемаль Пашазаде?

— Мудрый Кемаль Пашазаде ответил как есть: «Не могу с чистой совестью утверждать, что в этих знаках содержится и наказ Пророка женщинам скрывать лицо». А Мухиддин Сирек повторил его слова. Тогда они опять надолго умолкли…

Среди слушавших тоже наступило длительное молчание. Каждый думал о возможных следствиях влияния султанши на правительство и на собственное положение.

Паузу прервал Капу-ага:

— Сейчас нам надо лишь знать о том, точно ли Мухиддин и Пашазаде пересказали падишаху содержание этой беседы с нашей госпожой. И что они прибавили. И что ответил на это великий султан.

— Это наверняка знает наш ловкий Ибрагим-паша, — сказал Кизляр-ага.

— Может, и знает, но не скажет, — ответил этот умный грек, пользовавшийся расположением султана.

— Почему? — зашумели со всех сторон. — Ведь Кизляр-ага рассказал о то, что знает. Ты и сам слышал!

— Не скажу — с султаном шутки плохи!

— Правда! Но тут не в шутках дело!

— А я тебе вот что скажу: с такой султаншей шутки и вовсе неуместны! — добавил Кизляр-ага, повидавшей обитательниц сераля.

— Ибрагим-паша боится! — дразнили его придворные.

— Вора выдает страх! — уколол кто-то, прошептав поговорку, так, чтобы все слышали.

— Скажу, — решился Ибрагим. — Но ни слова не скажу о том, как узнал это.

— Это нам и не нужно!

— Догадаемся сами!

— Говори уже!

— Мухиддин Сирек и Кемаль Пашазаде рассказали султану все, ничего не скрывая…

— А-а-а-а! — крикнул удивленный Капу-ага.

— Чему тут удивляться? — загудели все вокруг.

— Они же честные люди!

— Не все столь скрытны, как Ибрагим!

Ибрагим сделал вид, что не заметил эту шпильку и продолжил:

— Султан их внимательно слушал. Внимательнее, чем на совете Великого Дивана, — ответил он на укол кое-кому из присутствующих.

— Все зависит от того, кто говорит, что говорит и как говорит, — попробовал парировать один из членов Дивана.

— Тише! Не о Диване речь! Пусть рассказывает!

— Султан обратил внимание на четвертую суру Корана и несколько раз возвращался к ней в беседе с улемами.

— Как это он обратил внимание?

— На эту суру он указывал, спрашивая улемов, не скрыта ли в ней угроза, подобно тому как роза в саду падишаха скрывает свои шипы… — И что ответили улемы?

— Мухиддин Сирек ответил: «Ради одной прекрасной розы стерпит садовник множество уколов». А Кемаль Пашазаде сказал: «Только птицы пестры наружностью, у человека пестрота внутри».

— Что же имел в виду муфтий Кемаль Пашазаде?

— Мудрый муфтий Кемаль Пашазаде хотел сказать, что у человека внутри есть самые разные намерения. Но ее слова, что поднимаются как пар из горшка, не раскрывают ее нутра.

— Мудрый муфтий Кемаль Пашазаде сказал «птица» вместо «зверь», как на самом деле сказано в поговорке.

— Не хотел, видно, задеть падишаха словом, что уготовил для описания натуры Хюррем.

— И правильно сделал муфтий Пашазаде, ведь говорят же: «Даже если с муравьем воюешь, будь осторожен».

— Что ответил султан?

— Султан ответил так, как и должен был ответить такой султан: «Я знаю, — сказал он, — что говорят старые мудрецы о людях. Ведь меня учил старый муфтий Али Джемали, что стал муфтием еще при моем деде Баязиде и направлял высокое правительство во время правления моего отца, Селима — да простит Аллах всем троим! Но ни старый Али Джемали, ни кто либо другой из седых мудрецов еще не говорил с хатун Хюррем и не видел ее…» — И что ответили улемы?

— Ученые улемы долго молчали. Султан не прерывал их молчания. И вот тогда сказал мудрый Кемаль Пашазаде. — И что же он сказал?

— Мудрый муфтий Кемаль Пашазаде раскрыл и сердце и уста и произнес: «Ты верно сказал нам, что хлебороб предназначен к пахоте и посеву, кузнец — к подковке коня, что приведут к нему, солдат — к тому, чтобы сражаться и погибнуть, если нужно, моряк — к плаванию, а ученый — к тому, чтобы сообщал свои мысли, основанные на науке и собственной мудрости. Ведь в этом их ценность, то, чего они стоят. И мы тебе говорим по совести своей и разумению: прекрасная хатун Хюррем обладает большим умом и возвышенной душой, что так умеет сочетать святые предписания Корана со своими мыслями, как сочетает великий зодчий Синан благородный мрамор с красным порфиром. Но что за сердце у великой хатун Хюррем, открытое или скрытное, ласковое или острое, — этого мы не знаем». — «Но я знаю, — прервал султан. — У нее доброе сердце, и поэтому радость отражается в ее душе и на ее лице!» — Что же сказал на это Мухиддин Сирек?