«А что она с теми письмами делает?» — спрашиваю. «Что делает? Она сама ничего не делает — там при ней есть те, кто этим занимается, — говорят. — Самое незначительное письмо, даже рваное рассматривают и потом каждое дело разбирают. Из-под земли виноватых достают, а невиновным помогают, даже если сперва не знают, где один, а где другой».

«Ну а если виновный сбежит в чужие края?» — спрашиваю я. «Ну, ну. Вы думаете, что султан не имеет послов? Там, куда турецкий посол придет, вокруг него все скачут, как мы вокруг раввина. Даже хуже! Мы-то своего раввина уважаем, а турецких послов боятся как огня».

«Так чего так сильно бояться?» — спрашиваю. Но и сама уже боюсь, а купец говорит: «Вы как ребенок толкуете, — говорит. — Разве нечего бояться? Ведь за этим послом, если ему не угодить, придет турецкое войско, привезет тяжелые орудия, города с землей сравняет, а села сожжет дотла, все с собой забрав. Думаете, янычары погулять приходят? Ну, ну, хорошо, и правда нечего бояться». — «Так вот каково слово моей дочери?» — «Слово, говорите? У нее власть есть, какой еще свет не видывал, — отвечает. — Что хочет, то и делает». — «А что если муж ее чего-то другого пожелает?» А жид и говорит: «Что он желает того же самого, что и она, об этом всем давно известно. Разве не знаете, как это бывает?» — «Но, — говорю я, — разве она одна так может выглядеть?»

А они: «Вот теперь вы дело говорите! Вот потому мы к вам и пришли, чтобы вы могли точно сказать. Но туда нужно поехать и посмотреть».

«Туда?! — прямо вскричала я. — Да на какие же средства? Какие же деньги там понадобятся, чтобы до тех краев добраться? И ведь не ясно же. Ведь скорее не она, чем она. Мало ли красивых девушек на свете? Почему же, — спрашиваю, — вы думаете, что моей дочери должно было такое выпасть? Вот если бы она где когда-нибудь какого честного человека нашла, а не такого богача!»

Говорю так, а сама думаю: «Бог всемогущий всем управляет! Кто знает, что будет?» А жиды говорят: «Ну а откуда же вы можете знать, что это не ей выпало? Господь Бог все может, он всемогущ. Наши купцы там уже долго разведывали среди слуг, а те таки и говорят, что любимая жена султана — отсюда, поповна, из Рогатина, говорят, что пару лет назад татары ее пленили. Кто же еще, если не ваша дочь?»

«Если бы то Бг вашими устами говорил! — отвечаю. — Ведь все это, может быть, байка». А они говорят: «А мы вам на эту дорогу денег займем — и туда, и обратно. И сами с Вами поедем». А я им говорю: «Люди добрые, ничего в долг не возьму. Не на что занимать, нечем будет отдавать. Еще окажется, что это не моя дочь. Мало того, что смеяться будут на обратном пути, так еще и должна я останусь. А отдавать будет нечего!»

— А что купцы, мама? — спросила Настя.

— А они посмотрели один на другого и говорят: «Хм, может и правда, может нет. Знаете что? Мы вам так денег дадим, на свой риск. Может, выиграем, может, потеряем».

— А вы, мама, что сказали?

— А что, я, дочка, еще могла сказать! «Не хочу, — говорю, — ничего даром! Спасибо, но не хочу, ведь с чего бы вам мне что-то даром давать?»

А они отвечают: «Вы думаете, что это таки совсем даром будет, если ваша дочь там? Ну, ну, славно же вы рассудили! Мы, ясное дело, от вас ничего не хотим. Да и от вашей дочери ничего не хотим, ведь она сама все даст».

Другой же добавил: «Да нам она и давать ничего не должна. Пусть только в турецкой земле за нас слово замолвит, чтобы нам препон в торговле не чинили. Нам больше не нужно ничего, больше мы и не требуем». — «Ну а если это не моя дочь? — говорю. — Вы тогда что мне? Деньги за дорогу потребуете?» — «Пани, кто вам такое говорит?» — «Сейчас не говорите, а потом, может, и скажете». — «Мы вам сейчас расписку напишем в том, что ни сейчас, ни потом ничего от вас не потребуем. Ну? Хорошо?»

«Боюсь я вашей расписки, — отвечаю. — Моя нога в суд еще не ступала, да и пусть туда нога честного человека не ступает. Бог знает, что вы там в той расписке напишете, а потом ходи по судам! Судись!..»

«Ну, — говорит старший, — понимаю: суду вы не верите, может, вы и правы: всякие бывают судьи. Но епископу вашему вы таки верите? Если верите, то завтра можете ехать к нему с нами в Перемышль». «Еще и епископу вашими бумагами голову забивать! Мало ли у него своих дел?» — отвечаю. — «Но где же вы видели такого владыку, который бы не хлопотал по делам? И ведь чем он лучше, тем этих дел у него больше! Ибо за каждым человеком следит — на то он и владыка, чтобы хлопотать по делам. Как я купец, чтобы свои дела вести. Думаете, они без хлопот обходятся? Но вы подумайте, — говорит. — мы приедем завтра». Попрощались они и вышли.

А я, дочка, думаю, но думать уже боюсь. И до Перемышля-то неблизко. А до тебя и вовсе дорога, как на тот свет. Далеко и не знаешь, куда идти. Да и знать бы, что к тебе дорога! А то езжай Бог знает куда и зачем. Искать дочь, что замужем за турецким цезарем! Кто придумал такое? Или во сне кому приснилось? А тут и посоветоваться не с кем, только смеяться будут. Еще скажут, что старая ума лишилась и байки за правду принимает. Как жиды ушли, сразу прицепились: «Что, — говорят, — вам жиды сказали?». Я говорю: «Оставьте меня с жидами в покое!

Несут они Бог знает что!»

— Долго вам, наверно, не спалось в ту ночь?

— Да где же там уснешь, дочка? Мне уже казалось, что на тот свет отправлюсь. К утру лишь задремала, когда светать стало. А ты мне приснилась вся в белом, в блестящей короне на голове. А из сердечка твоего каплями красная кровь течет. А ручками ты за сердце схватилась, растирая кровь, а она уже и на пальчиках у тебя… И тяжело вздыхаешь… И такая тоска по тебе меня взяла, что во сне себе сказала: «На все воля Божья! Поеду! Будь что будет!» — И пришли купцы?

— Да пришли, доченька. Переночевали у местного корчмаря и с утра пришли. «Что, — говорят, — едемте в Перемышль. Все равно ближе, чем к вашей дочке». — «Уж поедемте, — говорю, — попробую». — «Ну, — говорят, — раз до Перемышля доедем, то, значит, и до дочери вашей мы доберемся». Всплакнула я, дочка, и поехала с жидами. Еле дошла я до епископских палат, дышать стало трудно. От стыда все больше.

— А чего же стыдиться?

— Доченька, доченька! Если неправда — стыдно, если правда — грешно. За чужую веру замуж выходить, свою оставлять.

Настя закрыла лицо руками и не сказала ни слова. Мать поняла, что это ее задело. Она продолжила рассказ:

— Правда, ласково принял меня владыка, слова с презрением не сказал. Слышал, говорит, про тебя. Но не был он уверен, правда это или нет? Всякие ведь небылицы рас сказывают про татарских пленниц. Выслушал жидов, поговорил со мной и сказал: «Всякое случается по Божьей воле, пусть же Он благословит вас в дальнюю дорогу! Без Его воли никто вам ничего не сделает!» И благословил меня.

На душе полегчало.

— Ну а что с распиской? Что они обещали, и что случилось?

— Позвал владыка двух духовников и сказал им переписать все то, что говорили жиды, которые берут на себя все расходы в пути до самого Царьграда и назад, до места, откуда меня взяли. И что они отказываются от возмещения, моя ли дочь там окажется, или нет, захочет она заплатить, или не захочет. Написали, подписали, зачитали мне, потом епископу отнесли, запечатали и в епископских актах спрятали. А жиды при них мне кое-что на дорогу вручили, и так радовались, что жутко стало. Всех я поблагодарила, зашла в храм Божий, дала что могла нищим, хоть и сама небогата, и в Божий путь пустилась, в далекую дорогу.

Тут мать Насти вздохнула, перекрестилась, словно снова начинала свой путь и хотела рассказывать дальше. Но тут прислуга внесла плоды и шербет. Низко поклонилась и вышла.

— Есть ли у тебя Настя, хоть одна из наших среди челяди? — спросила мать.

— Есть, мама, есть. Гапой зовут. Приняла ее, когда случилось тут кое-что.

— Кое-что? Верно с теми черными, они такие страшные, аж смотреть боязно.

— Те черные — люди не страшные, только привыкнуть к их виду надо. А кое-что и правда случилось, везде ведь что-то делается. Но об этом позже. Времени у нас вдоволь, а пока прошу подкрепиться.