Но как же вкусно её кушать, когда прутиком выкатишь горячую из углей, разломишь хрустящую корочку, пачкая пальцы, посыплешь крупной серой солью… Или почищенную отварить в котелке, а потом заправить мелко порезанным салом, и растолочь. Жалко вот, что гранаты кончились, а то были весьма удобны для приготовления этого блюда. Говорят, будто сам государь-император Павел Петрович подобную кулинарию одобряет. Особенно с соловецкой селёдкой, солёными рыжиками, и под хлебную слезу тройной очистки. Самый что ни на есть русский продукт – ни с коньяком, ни с винами такого чудесного сочетания не даёт, исключительно с водкой. А здесь люди нутром это чуют, что ли?

– Дым от костра не привлечёт внимание незваных гостей? – забеспокоился Пшемоцкий. – Дрова сырые…

– Если только на запах еды сбегутся, – немного легкомысленно ответил Давыдов. – Или жалко будет делиться?

– Мне? – пан Сигизмунд изобразил ненатуральное удивление. – Для французов я не пожалею самого дорогого, что у меня осталось.

– Самогону?

– Пороха и пуль! – шляхтич погладил лежавшую на коленях кулибинку и заинтересованно спросил. – А разве у нас осталось чего-нибудь… ну, вы понимаете?

– Представления не имею, это нужно у Кузьмы спрашивать.

Пшемоцкий улыбнулся – за время пути бывший крестьянин, а ныне "вольнонаёмный народный мститель", как окрестил его Денис Васильевич, проявил удивительный талант в снабжении маленького отряда съестными припасами. Природная склонность тому причиной, или наследственный разбойных нюх, но в покинутых жителями деревнях и сёлах партизан всегда находил выпивку и закуску. Пусть не ахти какие разносолы, но сало в его заплечном мешке не переводилось, а позабытая спешащими хозяевами горилка отыскивалась даже будучи закопанной в землю. Полезное в походе свойство, что ни говорите.

– Не буду отвлекать нашего кормильца от рыбалки, – решил пан Сигизмунд, и поудобнее устроился у костра. – Думаю, что русский народ в неизбывной доброте своей не обойдёт чаркой сирого польского шляхтича. Хотя… какого там, к чертям, польского!

– В каком смысле? – удивился Денис Васильевич.

– В прямом, – Пшемоцкий нервно дёрнул щекой. – Мой батюшка умер за полтора года до моего рождения… да… И ходили упорные слухи, что появлению на свет божий наследника славного рода поспособствовал некий униатский священник, холера ему в бок.

– А вы не пытались найти его и поговорить?

– Пытался, – пан Сигизмунд горько вздохнул. – После того, как мы стали подданными российской короны, отец Андрей принял православие и получил приход где-то на Волыни, а предполагаемая родня даже на порог не пускает. Скверные люди, эти Достоевские.

– Кто, простите?

– Достоевские, – повторил Пшемоцкий. – Голодранцы, холера им в бок.

– Подождите-подождите… – капитан-лейтенант глубоко задумался. – Сёйчас вспомню… Нет, забыл! Хотя… Если не ошибаюсь, то это потомки бежавшего в Литву Василия Ртищева? Да, точно так и есть!

– Предательское семя.

– Нет, вы не правы, Сигизмунд Каземирович, Литва тогда была вполне русским и православным государством, так что не стоит говорить о предательстве.

– Да?

– Совершенно верно. И вы, как я понял, являете собой пусть и побочную, но всё же прямую ветвь старинного дворянского рода.

– Русского рода?

– Ну не китайского же?

Теперь уже пан Сигизмунд впал в задумчивость. На лице его явно читалась борьба, ведомая с самым серьёзным противником – с самим собой. После длительного молчания он наконец-то принял решение, о коем сообщил громко во весь голос:

– Ненавижу, поляков, пся крев! Представляете, Денис Васильевич, они почти тридцать лет прельщали мою православную душу ложными посулами, и лишь кровь истинного сына Отечества нашего… Кстати, а вы согласитесь стать моим крёстным отцом?

Забегая чуть вперёд.

Документ.

"Рассмотрев прошение Красной Гвардии старшего сержанта Сергея Андреевича Ртищева о восстановлении в дворянстве Российском, не находим к тому препятствий."

Сов. Мин Российской Империи, 1808 года, января 5 числа.

(резолюция рукой Его Императорского Величества – "Не возражаю. Павел.")

Документ.

"Дело в отношении шляхтича Гродненской губернии Сигизмунда Каземировича Пшемоцкого прекратить, в связи с отсутствием оного в числе подданных Российской Империи."

Министр В.Д. Платов М.И.

Министр Г.Б. Бенкендорф А.Х.

– Ваше благородие, – вернувшийся с рыбалки Кузьма притащил десятка три крупных сорожек на кукане, но, несмотря на приличный улов, выглядел встревоженным. – Денис Васильевич, стрельба с северу слышна.

Новый Устав допускал в военное время называть офицеров по имени-отчеству, но партизан позволил себе такое в первый раз. Напугался неведомой опасности, или наоборот, становится полноценным солдатом? И какая ещё, к чёрту, стрельба?

– Не слышу.

– И я тоже, – подтвердил Пшемоцкий. – Уж не пьян ли ты?

– Без командиров пить грешно и неприлично, – оскорбился Кузьма. – Да вы сами послушайте.

– Будешь мне тут сказки рассказывать, – проворчал Давыдов, и жестом остановил собирающегося что-то сказать Пшемоцкого. – Подождите, Сигизмунд Каземирович…

Да, партизан оказался прав – откуда-то с севера доносилась частая ружейная стрельба. На самом пределе слышимости, потому не удивительно, что за разговором на неё попросту не обратили внимания. Бумкает где-то потихоньку… может это у лошадей животы пучит?

– Пропал обед. – Сигизмунд Каземирович, просивший больше никогда не называть его паном, посмотрел на рыбу, плюнул в костёр, и ударил кулаком о ладонь. – Надо спешить. Вдруг это кто-то из наших воюет?

– А мы сунемся, и все планы порушим, – усмехнулся капитан-лейтенант. – Стоит ли мешать проведению операции?

– А мы не помешаем, ваше благородие, – вмешался Кузьма. – Выручим – кулибинок-то совсем не слышно, только французы палят. У наших голос басовитый, а те как моськи лают.

– Точно говорю – на помощь спешить надо, – оживился бывший поляк. – А винтовок не слыхать, потому что патроны кончились.

– Тогда седлаем, – решил Давыдов. – бей их в песи, круши в хузары!

– Точно! – Пшемоцкий покосился на командирского денщика и заржал во весь голос. – Покажем супостату кузькину матку бозку!

К месту побоища не успели совсем чуть-чуть. Или успели вовремя, если посмотреть на ситуацию с другой стороны – маленький отряд из трёх человек вылетел на место разыгравшейся трагедии в самый последний момент, и Денис Васильевич с ходу стоптал конём солдата в синем мундире, попытавшегося поднять ружьё. Немного приотставшему Пшемоцкому повезло больше, и сейчас он крутился в седле, схватившись одновременно с двумя французскими гусарами. Но Кузьма не одобрил развлечение Сигизмунда Каземировича, и несколькими выстрелами лишил того соперников.

– Что творишь, мерзавец? – оставшийся без соперников Пшемоцкий зло оскалился и поднял коня на дыбы. – Да я тебя сейчас…

– А ну прекратить! – Давыдов погрозил бывшему шляхтичу кулаком, спешился, и склонился над сбитым с ног французом. – Смотрите-ка, вроде бы живой.

– Добейте.

– Экий вы кровожадный, – усмехнулся капитан-лейтенант. – Что за манеры, Сигизмунд Каземирович?

В это время пленник открыл глаза и закашлялся. Струйка крови из уголка рта пробежала по многодневной щетине.