– Поберегу, – пообещал Мишка, и хлопнул так и не обернувшегося профессора по плечу. – Симеон Модестович, ну и где наши воздушные кони?

Лететь на воздушном шаре интересно только первые полчаса, а потом виды и пейзажи приедаются. Попутный ветер, которого дожидались двое суток, исправно несёт летательный аппарат в нужном направлении, мелькают далеко внизу заснеженные леса и покрытые льдом реки, кое-где видны сожжённые деревни с торчащими печными трубами… В общем, обычная картина среднерусской полосы, в меру красивая, в меру скучная. Всё как всегда.

Попадаются и французы. Вот на них полёт полусотни шаров производит впечатление. Иные пытаются стрелять, а когда осознают тщетность попыток, то бессильно грозят вослед. Смешно выглядят крохотные, размером с муравья фигурки, то и дело окутывающиеся пороховым дымом. Ружья с высоты не разглядеть, и кажется, будто неприятель попросту портит воздух, пытаясь взлететь подобно ракете.

В таких случаях от одного-двух аппаратов отделяется едва заметная точка. И устремляется к земле с нарастающим воем, чтобы там разлететься тысячами осколков. Плюнувшему в небо возвращается сторицей…

Нечихаев на происходящие время от времени бомбардировки внимания не обращал – сыплющиеся на головы французов подарки являлись личной инициативой воздухоплавателей, и никак не могли сказаться на уменьшении принадлежавших отряду боеприпасов. Хотят швыряться – пусть швыряются. У каждого своя привычка развлекаться.

Сам Мишка предпочитал более традиционный для солдата способ времяпровождения – привалился спиной к стенке корзины, укрылся поплотнее, и задремал. Нужен станет, разбудят.

И снился старшему лейтенанту Нечихаеву никогда не виденный им Париж, горящие дворцы, какой-то полуразрушенный артиллерийским огнём католический собор с украшениями в виде каменных обезьян, расстрельный взвод и стоящий с завязанными глазами у стены коротышка в белых штанах… Вот поднимаются винтовки… молодой офицер, в котором Мишка узнал себя, отдаёт команду… Залп!

– Ваше благородие! – пилот воздушного шара дотронулся Нечихаеву до плеча. – Ваше благородие, проснитесь!

– Что случилось?

– Прямо по курсу бой!

– Где? – старший лейтенант поднялся на ноги и вынул из кармана сложенную подзорную трубу. Не ахти какое увеличение, конечно, но в случае чего можно использовать в качестве неплохой дубинки. – Что у нас там?

Действительно, в показавшейся на горизонте деревеньке кипела нешуточная баталия с применением пушек. Шесть штук, почти полная батарея, дружно лупили по небольшой церквушке на окраине, а на той в ответ вразнобой вспухали белёсые облачка от ружейных выстрелов.

– Дать сигнал!

Жёлтые ракеты, обозначающие команду приготовиться к прыжку, ушли в разные стороны, а через минуту – ещё четыре. Мишка достал из-за борта жестяной короб с парашютом:

– Фёдорыч, подсоби.

Сержант помог застегнуть ремни и довольно усмехнулся:

– По полтине заработаем!

– В боевом рейде по два пятьдесят полагается, – Нечихаев тоже умел считать деньги, и причитающееся за прыжки вознаграждение откладывал на подарок младшей сестре. – Все готовы? Цепляй вытяжные фалы! И красные ракеты давай!

Деревня Кошёлкино. Некоторое времени спустя.

– А я говорю, что Господь явил чудо! – отец Сергий внушительно указал пальцем в небо. – Не может человек своей волей по воздуху ходить аки по земле, и если сие случилось, то никак не без помощи небес. Ангелы по доброте своей дали крылья православному воинству. Дабы те успели придти на помощь погубляемым безвинно душам.

Аполлон Фридрихович с батюшкой не спорил, не до того ему было. Пока кто-то из добровольных сестёр милосердия перевязывал пробитое плечо и посечённую осколками ядра ногу, отставной поручик с тревогой прислушивался к частой стрельбе армейских винтовок и редкому бумканью ружья на колокольне. Манефа Полуэктовна оказалась настолько везучей, что не получила ни единой царапины, и продолжала палить по позабывшим про осаду французам.

– Самое бы время вылазку сделать, – предложил Клюгенау.

– Без вас там обойдутся, – священник отвлёкся от проповеди и подмигнул служке. – Лекарство принеси! И закусить чего-нибудь сообрази!

Тот довольно улыбнулся, предвкушая малую толику целебного снадобья и на свою долю, но уйти никуда не успел. В дверь забарабанили прикладами, и громкий голос спросил на чистом русском языке:

– Есть кто живой?

– Откройте, отец Сергий, – Аполлон Фридрихович сделал слабую попытку подняться. – Это свои.

– Нужно ещё разобраться, что там за свои.

– А кто недавно говорил об ангелах небесных, давших крылья?

– Аз есмь человек, и могу ошибаться.

Стук в дверь прекратился, и Клюгенау забеспокоился. А ну как пришедшие на подмогу гусары (а кому ещё взбредёт в голову прыгать из поднебесья?) обидятся? А тут раненые… За себя Аполлон Фридрихович не переживал – это не первые дыры в шкуре старого солдата, и если не случится горячки или антонова огня, то можно посчитать их пустяковыми царапинами.

– Открывайте, отче!

На разбор завалов ушло не менее получаса. И откуда в бедной деревенской церкви столько всего? Два сундука, резной комод, куча берёзовых дров, старинный клавесин, портрет Петра Великого в бронзовой раме, мешки с зерном и картошкой… Особенно удивительно последнее – господин главный губернский агроном неоднократно рекомендовал сей продукт, уверяя, что именно картофель выручит в трудную минуту. Неужели он подразумевал войну?

– Господин старший лейтенант! – отец Сергий перехватил Нечихаева около французских пушек, где тот руководил приведением их в полную негодность.

– Слушаю вас, – не слишком верующий Мишка, тем не менее, с искреннем уважением относился к священникам, и некоторое вольнодумство тому не мешало. – Требуется наша помощь?

– Да. Я хотел бы осмотреть пленных, и при необходимости… Ну вы понимаете? Из человеколюбия…

– Пленных? Увы, пленных у нас нет.

– Как это?

– А вот так.

– Расстреляли или повесили? Это не по-божески?

– Какое повешение, Господь с вами! Государственных преступников ждёт суд и каторга, чай в России живём, а не захолустье европейском. Поэтому не беспокойтесь, оба француза живы и здоровы.

– Оба?

– Ну да, двое их. Или вы отказываете нам в умении метко стрелять?

– Но я думал…

– Зря.

– Что зря?

– Для думанья у нас есть государь-император, а прочим же полагается проявлять разумную инициативу, своевременную смекалку, и прочие, способствующие укреплению государства материи. У нас в армии исключительно так!

По серьёзной физиономии Нечихаева никак не определить, шутит он, или нет, и лишь вид веселящихся гусар навёл отца Сергия на правильный ответ:

– Ржёте всё… А люди, может быть, страдают.

– Люди? – усмехнулся Мишка. – Знаете, меня всегда удивляла привычка некоторых… скажем так, человеческих особей творить добро. Нет, поймите, я не против добра как такового, но против его применения к чужим за счёт своих.

– Поясните свою мысль, господин старший лейтенант.

– Пояснить? Охотно. Причём на вашем же примере. Но сперва ответьте на вопрос – среди крестьян раненые есть?

– Есть.

– А среди моих гусар?

– Не знаю.

– Вот вы и пояснили… мне, во всяком случае. А себе?

– Не понимаю.

– А что тут сложного в понимании? Вам перед иностранцами стало стыдно, так?

– Но причём здесь это?

Мишка зло прищурился:

– А при всём! Прав был государь Павел Петрович – нужно выдавливать из себя раба. Какая, на хрен, забота о ближнем?

Деликатный кашель за спиной вынудил Мишку прервать фразу и обернуться. Поддерживаемый под руки двумя гусарами человек в почтенном, далеко за пятьдесят лет, возрасте смотрел на старшего лейтенанта уважительно и чуть смущённо. Только выглядел он несколько… старомодно, что ли. Кого в нынешние времена заставишь напялить на себя тесный мундир екатерининской эпохи, а на голову водрузить нелепый парик с буклями и косицей?