При этой мысли император самодовольно усмехнулся – в отличие от английских, в русских газетах никогда не насмехались над маленьким ростом Наполеона. Видимо есть с чем сравнивать. На злосчастном параде в Москве… впрочем, там немного помогли сапоги с высокими каблуками…

– Неподалёку упал воздушный шар, и наши егеря…

– Дайте сюда!

Можно и не спрашивать, чей это шар. А что же в донесении?

– Разрешите перевести письмо на французский?

– Вон отсюда!

Опешивший от неожиданной грубости адъютант вылетел пулей, оставив императора в одиночестве. А тот с тщательно скрываемым нетерпением зажёг русскую диковинку – керосиновую лампу, чуть подкрутил закоптивший было фитиль, и сломал печати на плотном конверте. Переводчик Бонапарту не требовался, так как после встречи с царём он поставил себе задачу изучить русский язык. Льстецы утверждали, что преуспел, и будто бы акцента совсем не чувствуется. Врут, конечно. Однако знаний вполне хватает на чтение газет и таких вот редких трофеев.

И что пишут?

– Канальи!

Буквально через минуту с императора слетела напускная невозмутимость. Какого чёрта? Какие англичане? Какая императрица Жозефина Первая? Они что, все ума лишились? И ещё венгры? Зачем им понадобилось осаждать Вену?

– Габриак!

– Я здесь, Ваше Императорское Величество.

– Передайте приказ вывесить белые флаги. Везде!

– Призыв к переговорам, сир?

– Мы сдаёмся, идиот!

– Капитуляция?

– Нет, bliad, maslennitsa! – почему-то по-русски ответил Бонапарт. – Выполнять!

Если бы капитан Нечихаев знал о принятом французским императором решении, он бы непременно повернул обратно. Пусть потом разжалуют и отдадут под суд за невыполнение приказа, пусть! Но это будет потом. Плох тот солдат, что не носит в ранце маршальский жезл, а ещё хуже тот офицер, который не хочет поставить в войне жирную точку. Неправду говорят, будто военный человек живёт только на поле битвы, а в промежутках между оными лишь существует и мечтает о следующем кровопролитии. Это наглая ложь, придуманная ни разу не нюхавшими пороху обывателями. Наоборот, смысл жизни настоящего солдата и состоит в том, чтобы исключить возможность всяких сражений. А уж если случится таковое… тогда да, тогда приходится воевать. И собственная жизнь здесь – дело третье.

Но капитан Нечихаев не знал. Не знал, и на каждом привале видел один и тот же сон: поднимаются винтовки… коротышка с завязанными глазами у выщербленной пулями стены… команда… залп…

– Твою мать! – Мишка рывком сел и долго всматривался в полумрак палатки, с трудом осознавая, что уже проснулся.

– Матка Боска Остробрамска! – рядом подскочил Ртищев, ещё не до конца выдавивший из себя поляка. – Что случилось, Михаил Касьянович?

– Ерунда, – Нечихаев протёр ладонями лицо. – Померещилось.

– Не скажите, – Сергей Андреевич дотянулся до стоящей между походными кроватями железной печки и вытащил уголёк специальными щипчиками. Трофейными, из офицерского несессера. С вечера набитая табаком трубка немного похрюкала от энергичных затяжек, и выпустила клуб душистого дыма. – Бывает ещё сон в руку. Вот у меня однажды… Хотя нет, Марыся здесь совсем не того… и Агнешка тоже… Барбара вообще из другого сна…

– А Екатерина Полуэктовна?

– Это святое, Михаил Касьянович.

– В смысле?

– Ангелам в грешных снах делать нечего.

– Понятно.

– А бывают сновидения с предупреждениями.

– Да? – Мишка положил руку на стоящую у кровати винтовку. – Может быть, всё же почти чужая земля.

Ртищев хмыкнул:

– Понятное дело, чухонские губернии никогда не станут русскими. Если только предположить сказочный вариант с переселением местных жителей куда-нибудь на Таймыр. Но государь Павел Петрович вряд ли на это пойдёт.

– Почему бы и нет? – Нечихаев прогнал остатки сна. – Если экономически обосновать…

– Вы возьмётесь?

– Я? Нет, не возьмусь. Но Светлейший князь Кутузов неоднократно высказывал мысли…

– Мысли, не подкреплённые действием, называются мечтами.

– Мечты, это то, что сбывается. Всё остальное – грёзы. Но всё равно Михаил Илларионович не похож на наивного мечтателя.

– Это точно, – согласился Ртищев и отложил погасшую трубку. – Сходить что ли посты проверить?

– Я с вами, – Нечихаев щёлкнул крышкой часов, безуспешно пытаясь разглядеть в темноте стрелки. – Интересно, новый год уже наступил, или мы ещё в старом живём?

– Какая, собственно, разница?

– Не скажите, наступающий год будет високосным.

– И?

– И принесёт большие неприятности.

– Кому?

– Ну не нам же!

– Понятно объясняете, Михаил Касьянович. Это нужно непременно отметить.

– Прямо сейчас?

– Нет, что вы, в походе не стоит расслабляться. А вот по прибытию в Кенигсберг…

Город встретил отряд капитана Нечихаева мерзкой погодой и невиданным доселе количеством питейных заведений. Многочисленные красочные вывески создавали впечатление, что у жителей Кенигсберга нет иных забот, кроме как хорошенько напиться. Закуску подсвеченные фонарями надписи не обещали.

– Почти заграница, – с лёгкой завистью, смешанной с укоризной, пробормотал кто-то из гусар при виде манящих уютом и теплом окошек. – Они что, на ночь не закрываются? Живут же люди!

– Вот этому я бы не стал завидовать, – Нечихаев указал на двух опрятно одетых господ, по виду немцев, меланхолично и скучно бьющих третьего прямо под вывеской "Ямайская питейная мастерская Иоганна Кошкодамского".

– Разнять бы, да всем троим в рыло, – предложил всё тот же гусар. – Разрешите, Михаил Касьянович?

– Некогда. Нас ждут.

Капитан отказал сразу по нескольким причинам. Во-первых, оборванец явно из судейских, что видно по остаткам прусского вицмундира, а значит трёпку заслужил. А во-вторых, не нужно вмешиваться в чужие развлечение. Третьей, и основной причиной, стала обычная осторожность – два года назад в Лондоне такие же пьянчуги воткнули стилет в печень Первому лорду Адмиралтейства сэру Чарльзу Миддлтону. Рассказывавший о том несчастном случае Фёдор Иванович Толстой с непонятной усмешкой предупреждал об опасности неожиданных встреч в незнакомых городах.

Но, как оказалось, валяющийся в грязи немец решил воспротивиться судьбе, и искать защиты под сенью русского оружия. Во всяком случае именно так через много лет рассказывал досужим журналистам известный литератор и композитор, декан факультета словесности и искусств Санкт-Петербургского университета, кавалер боевых орденов… Впрочем, перечисление наград и должностей этого достойного приёмного сына нашего Отечества не имеет отношения к повествованию, так что не будем отвлекаться.

Он завизжал дурным голосом, ужом проскользнул между ног обидчиков, и как был, на четвереньках, бросился к Нечихаеву. Ухватился за стремя, поднялся и, не обращая внимания на приставленный ко лбу пистолет, выкрикнул:

– Помогите!

Русский солдат добр характером при кажущееся холодности. И на просьбу о помощи откликается всегда, а нужна ли она человеку или иноземцу, значения не имеет. Сунувшихся было экзекуторов отшвырнули прочь, и почувствовавший себя в полной безопасности незнакомец жалобно всхлипнул:

– Художника каждый обидеть норовит.

Комок грязи, прилетевший из темноты, превратил и без того некрасивое лицо бедолаги в уродливую маску. Нечихаев сносно владел немецким языком, чтобы разобрать в ответном вопле угрозу:

– А вам, господин Цахес, я страшно отомщу! Попомните мои слова!

И тут же извиняющимся тоном:

– Простите, герр..?

– Капитан.

– Простите, герр гауптман, я не представился – Эрнст Теодор Амадей Хоффман, к вашим услугам!