— Разрешите, господин полковник? — Откинулся полог, и первым вошел тот самый подпоручик, воодушевивший людей на штыковую.

Десять офицеров из четырнадцати, отправившихся из Петербурга. Ур-р-р-оды… Практически все ранены, кто-то чуть стоит на ногах, опираясь на шпагу, как на трость.

— Доложите о потерях, господа.

— Они минимальны, господин полковник! — оживился подпоручик, хотя с трудом выговаривал слова из-за распухшей челюсти. — Враг наголову разбит, захвачено знамя и двенадцать пушек! Взято в плен шесть офицеров и более сотни солдат!

Александр Христофорович опять попытался встать самостоятельно, но пришлось попросить:

— Помогите подняться.

Капитан Денисов, переведенный недавно в гвардию из Нижегородского драгунского полка, протянул руку. Левую, потому что правая висела подвязанной к шее.

— Подпоручик! — Бенкендорф заглянул энтузиасту в лицо. — Мне совершенно насрать на вражеские знамена и вражеских пленных, тем более у воюющих против Отечества нашего разбойников не может быть знамен! Брать же вторых — претит дворянской чести! Вор должен висеть в петле!

— Но как же так? — побледнел офицер.

Контузия контузией, но сил достало на то, чтобы ударом в ухо сбить спрашивающего с ног. Под молчаливое неодобрение остальных Александр Христофорович подошел, присел на колено и сгреб подпоручика за грудки:

— Ты думаешь, сука, чужими знаменами солдатские жизни заменить? Сколько наших полегло?

Денисов попытался отвлечь командира от жертвы:

— Наши потери составляют двести семнадцать человек убитыми и сорок три человека ранены.

Бенкендорф поднял искаженное злой гримасой лицо:

— И это вы называете викторией?

— У противника убито свыше полутора тысяч…

— Плевать! Это поражение, господа! Это наше поражение. Капитан Денисов!

— Слушаю, господин полковник!

— Знамя утопить в болоте, разбойников повесить. Распорядителем экзекуции назначается рядовой… рядовой… вот он.

— Закреневский. Но он же подпоручик?

— Я сказал — рядовой! Выполнять!

Документ 16

«МЕМУАР О РАБОТАХ ПО МАТЕМАТИКЕ, КОТОРЫЙ Я ИМЕЛ ЧЕСТЬ ПЕРЕДАТЬ ЕГО ЦАРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ

Большой угломер с телескопом, с четырьмя стеклами, в футляре.

Большой уровень с отвесом к телескопу и к диоптрам, самый удобный и самый точный.

Другой большой уровень в стеклянной трубке, в которой находится пузырек воздуха.

Другой уровень того же фасона, самый маленький из всех, для проведения воды.

Другой двойной уровень, для использования в разнообразных работах.

Большая готовальня, из самых хорошо отделанных и самых необыкновенных.

Два наугольника разных фасонов с полукруглым транспортиром в футляре.

Большая медная буссоль в футляре.

Пантограф, или инструмент для превращения большого в малое и малого в большое и для всех видов чертежей.

Пропорциональный циркуль с подвижной крышкой, деленной на прямые линии и круг.

Циркуль для проведения всякого рода эллипсов и овалов.

Подставка для установки всякого рода инструментов в поле.

Малый письменный прибор, украшенный серебром, самый удобный.

Три трактата об устройстве и принципах пользования математическими инструментами, в шести частях.

Трактат о пользовании глобусами и все то, что есть самого любопытного относительно движения звезд.

Трактат о физических экспериментах.

Трактат об устройстве и использовании астролябий.

Куплено царскому величеству математических инструментов на шесть сот на двадцать гулдинов. Афанасей Татищев покупал.

Помянутые денги выдал с роспискою и записал: „выдал и записал в день 3 июня“.

Канцлер Ростопчин».

ГЛАВА 16

— Что ни говори, Матюха, а супротив нашей эта землица вовсе негодящая выходит! — Старший унтер-офицер Кулькин оперся на лопату и перевел дух. — Камни тута одни да песок. А у нас воткни оглоблю, через неделю яблоня вырастет.

— Оно так, — согласился работавший рядом гвардеец. — Да только ведь барская она, не своя…

— Ну ты дурачок, Матвей! — В голосе унтера прозвучала насмешка. — Царские указы не читал?

— Которы?

— Те, что надо, дурень. Не знаю, как прочие, но я свои сто десятин выслужил.

— Нешто в отставку пойдешь, Лексан Юрьич?

— Зачем? Куды же мне без гвардии? Мне без гвардии никак нельзя. Подпишу бумагу на полный пенсион — служить, пока в силе, а там до самой смерти по пол сотни рублей в год получать буду. Серебром! А то на офицерски курсы пойду, как их превосходительство советовали. В дивизии таки открывают, говорят, и струмент математический государем прислан.

— Не-е-е, а я, как срок выйдет, домой вернусь. Хутор Глинище, может, слыхал?

— На берегу Медведицы который? Бывал даже там по молодости. От Царицына-то всего ничего.

— Ага, он и есть. Приеду, значится, весь из себя герой в медалях, и в первую голову женюсь.

— Дело хорошее. А потом?

— Да не знаю. Если жив останусь, то и придумаю чего, — солдат кивнул на погибших, для которых они и копали могилы. — Наше дело такое…

— Не боись, — подбодрил унтер и ткнул пальцем за спину, где другая команда торопливо забрасывала землей яму с застрелившимся час назад подпоручиком Закреневским: — Видишь? Нарушил господин офицер слово о сбережении солдат, данное государю императору, совесть его со свету и сжила. Теперь вот без отпевания, как пса какого…

— Храбрый человек был, — пожалел самоубийцу Матвей.

— Храбрость-то с дуростью не путай! И вообще, хватит базлать, работу заканчивать надобно! А то, вишь, батюшка уже кадило раздувает.

Священника, рекомендованного в дивизию лично отцом Николаем, тем, что из Красной гвардии, уважали. Именно уважали, но не любили за тяжелую руку и своеобразные епитимии, накладываемые на согрешивших. Положит, бывало, прочитать двести раз «Отче наш», да не просто так, а во время учебной сабельной рубки. Или полтыщи земных поклонов в полном снаряжении да с набитым песком ранцем. А до места поклонов еще бежать три версты, а после них по мишеням тридцать патронов выпустить. Изверг, как есть изверг. А сам стоит рядышком, в бородищу ухмыляется. И попробуй слово поперек сказать — брови нахмурит, старые шрамы на лице кровью нальются… Жуть! Лучше не грешить.

Страшная головная боль с постоянными приступами тошноты не выпускала полковника Бенкендорфа из шатра. Он лежал на раскладной походной койке под клетчатым трофейным пледом и прислушивался к доносившимся снаружи звукам. Вот затихло шорканье лопат о землю — гвардейцы закончили копать могилы. М-да… едва ли не четверть состава отряда останется здесь навечно, а если считать гусар, то почти треть. И все из-за одного мерзавца… с помощью самоубийства сбежавшего от суда и виселицы. Разжалование было только первым шагом к петле. Сбежал. Ах, как благородно — тонкая ранимая душа дворянина не выдержала участия в казни захваченных шотландцев. Ублюдок!