— А когда мы вернёмся, дядько?

— Аккурат к твоей свадьбе и вернёмся, — успокоил парня Геллер, и накрыл его лёгким полотном, — Спи.

Рассвета не было, наверное, самый старый художник на земле слишком замешкался, выбирая палитру для утренней зорьки, и солнце выскочило на небо, как щенок, оборвавший поводок. Даже на небе оно продолжало своё баловство, щедро рассыпая ослепительные лучики. «И почему их зовут «зайчиками»»? — грустно подумал волхв, пытаясь спрятать лицо под парусиной, «Бесцеремонные, как щенята. Но, впрочем, такие же милые, и сердиться на них невозможно». Откинув покрывало, и отдав лицо на «вылизывание» солнечным лучам, Иван окончательно проснулся. Ладья, степенно переваливаясь на волнах, бодро бежала куда-то вперёд. Рысь бдил на носу, сусанин у правила, остальные занимались, кто чем. Лисовин играл в тавлеи с атаманом, бдительно поглядывая на Багро Белого, своего помощника. Геллер беседовал с Эйриком, неодобрительно поглядывая на шатающихся рядом дружинников, таскающих какую-то деревяшку.

— А что они носят? — спросил Иван у своего наставника.

— «Вахту» они несут, — поморщился Володимир, — Эйрик, сгоряча ляпнул, что в море так положено, вот и обрадовались, доброхоты…

— Дык, положено же, — явно смущаясь, понизил голос скальд.

— Так пускай положат, и хай, себе лежит, чего тягать-то. — По-прежнему хмурясь, проворчал Геллер, — Хорошо ещё «склянки» бить не начали.

— И это полагается? — удивился Иван.

— У нас такого безобразия не будет! — отрезал Володимир, — Мало ли что там эти ляхи и тевтоны придумают! Понапьются и давай буянить, посуду бить, земли завоевывать… В море пить нельзя!

— А пиво? — удивился юноша.

Собеседники переглянулись, и Геллер, со вздохом, потрепал макушку парня:

— Учить тебя ещё и учить. Пиво, сынок, к буйству не располагает. После доброго, обрати внимание, доброго тёмного пива, раздумчивость в душе просыпается, и желание понять Мир, или хотя бы собеседника…

— Правда твоя, — важно подтвердил Эйрик, — Мне даже петь не хочется, не то что, после нургского эля.

Ваня вспомнил вкус из той бочки, что осталась на далеком берегу, и поморщился.

— Вот об этом я и говорю, — правильно понял его гримасу скальд, — После эля, и не так завоешь. А представляешь, некоторые смеют это тоже пивом называть.

— Повбывав бы гадив! — подтвердил Непейвода, и повёл носом, — А где?

— Нема. Только у батьки, для лечебных целей.

— Эх-х-х, — вздохнул казаче, и направился к бочке, опровергать собственную фамилию.

— Впереди! — закричал Рысь, и «вахту» немедленно уронили кому-то на ногу. Иван сразу понял, почему говорят — «тяжелая вахта». Но все поспешили на бак, даже «вахтенный» на одной ноге тоже припрыгал к борту, посмотреть на то что, так взволновало обычно спокойного Рыся.

Небольшой рост и юношеская худоба имеют огромное значение, когда нужно сквозь толпу кряжистых мужиков пробраться к свободному месту. Голова вполне помещается под мышкой у дядьки Геллера, а видно и так хорошо. Впереди гарцевала на волнах странная посудина: высокая мачта с надутым парусом, несуразно торчащее вперёди бревно, к которому привязана длинная веревка, и нагромождение каких-то сараев на корме. Вообще веревками, или «снастями», как любил говорить Эйрик, суденышко было просто оплетено, как паутиной. Единственная мачта давно должна была сломаться под грузом толстенных вервей, но почему-то не ломалась.

— Странно-о-о, — протянул Володимир, и глянул вниз, — Посмотри-ка внимательнее, парень.

Иван поморщился, тяжко было смотреть волховским глазом, но просьбу уважил и, не удержавшись, ахнул.

— Нет там ничего, одна вода, но…

Он пригляделся, потом продолжил.

— А вот сзади этого морока кораблик плывёт, и какой-то непонятный. Вернее, я таких никогда не видел.

— Так я и знал, — удовлетворенно сказал Геллер, и поворотясь к атаману, объяснил, — Ветер нам в парус, а этот морок навстречу, и ему ветрило попутный. Так не бывает.

Спесь только махнул рукой.

— В акияне бывает всё, и я ничему не удивляюсь, даже такому чуду. Это в быличке написать, так сразу прибегут, и хулить начнут, как они говорят-то? Вот забыл, слово-то ненашенское…

— А кто они?

— Ну племя такое дикое, критегами зовутся, они сами себя вообще непонятно обзывают — «заклепочники».. А, вспомнил их боевой клич — «рояль»! Ты Иван, у нас за летопись ответствен, так что, запомни слово. Как услышишь, так бей без жалости и насмерть, потому что энти дикари всю культуру погубят на корню. Быличка без выдумки, как свадьба без жениха!

Ладья, тем временем, прекратила свой бег и закачалась на волнах, ожидая встречных. Когда морок развеялся, то волны были моментально приглажены совместным воплем с двух кораблей:

— Синдбад!!! Спесь!!!

— Говорил же я тебе, что этого бродягу встретим! — Геллер от души попотчевал воспитанника между лопаток, и пока тот пытался вдохнуть, радостно продолжил, — Это же, Синдбад-мореход, и кровь у него соленая, а душа нараспашку! Лисовин! Тащи склянки, все побьём!

Ладья и, как назвал его Эйрик, самбук Синдбада, стояли борт о борт, а на палубах радостно обнимались, после долгой разлуки, друзья. И пусть у смуглых мореходов не росли окладистые бороды, и пусть не сверкали выпуклые глаза у коренастых мужиков, кровь была одна, красная и горячая. Так какая разница, кому молится твой друг, и на каком языке он говорит, в беде поможет, радость разделит. В море все равны, а кто не согласен, пусть плывёт до ближайшей земли, которая под днищем. Прошли первые минуты, и разговор повели наибольшие люди, капитаны. Ивана тоже пригласили, познакомить с коллегой.

— Абу-Симбел, — старичок в белом, когда-то, одеянии и с навороченной чалмой на голове, поклонился и чуть было не упал. Привычный Синдбад ловко подхватил его и извиняюще сказал, отшатнувшемуся от густого перегара, волхву.

— Устал наш маг, сколько времени, без передыху, приманку творил. Проводи его на корму, пусть отдохнёт.

Оказав первую помощь страждущему, то есть отведя его под навес, рядом с торчащими по бортам рулевыми вёслами, Ваня вернулся к капитанам и, робко поинтересовался:

— А что это, ваш маг, нетрезвый, что ли?

— А каким же ему быть, с таким именем? Его и так хмелит, наливать не надо. Но маг сильный, талант не пропьешь! Когда поняли, что это чудо в перьях на наш корабль внимания не обращает, то создал он эту нелепицу. Повезло, среди волн, подобрали картинку, вот, посмотрите.

Мореход протянул Спесю яркую картинку, Федорович кинул взгляд, хмыкнул и передал рисунок волхву. Тот внимательно стал рассматривать невесомый листок странного материала. Кораблик, ни в какие моря не годный, он узнал сразу, а вот мужик на переднем плане был ему незнаком. В одних штанах, с бугрящимися мускулами, и совершенно идиотскими усиками «скобочкой», герой скалился в людоедской улыбке, сверкая невообразимым количеством зубов. Одной рукой он вцепился в верёвку, а во второй держал острую саблю. Листок немного покоробился от пребывания в воде, но чёрные значки, на обороте, были различимы.

— Прочитать сможешь? — поинтересовался Спесь Федорович.

— Так, атаман, — растерялся Иван. — Это те же значки, по крайней мере похожие, что у каптри были. Не вижу я ничего знакомого.

— Абу-Симбел тоже не смог, — подтвердил Синдбад.

— А надо, — задумчиво сказал Кудаглядов, — Чует мое сердце что, надо. Время у нас ещё есть, пернатые не летают, так, что бери листок, и срочно учись. Мы подождём, пока склянки ещё не битые есть.

Ивану снился сон, в котором чёрточки-резы, изгибаясь, как рыболовные крючки собирались в странные знаки, и становились буквами. Буквы сбегались в слова, слова становились предложениями, а предложения строились в текст. Некоторые, наиболее слабые, резы вообще деградировали в запятые и точки. Они расползались по тексту, повинуясь изуверским законам, и выделяли, отбивали, и, вообще, творили страшное колдовство. В голову волхва стали вообще пробираться запретные знания о «глаголах», «подлежащих», но тут его, немилосердно тряся, разбудили.