Богато украшенный перьями воин (даже странно, как они уцелели в этой свалке), нервно потер свою шею, смущенно взглянул на подошедших ватажников, и тщательно подбирая слова, почти прошептал:

— Моя не хочет больше драться. Моя хочет говорить.

— Говори, — равнодушно ответил Иван.

— Моя, был неправ, и поэтому хочет пригласить вас в столицу, к жрецам Сияющего.

С этими словами воин вновь потёр шею, и с тоской в глазах, оглянулся назад. Атаман забеспокоился:

— Эй, кто его по шее треснул? Вишь, как заплохело.

— Не помню, — хмуро отгрызнулся Геллер, рассматривая мачту на предмет повреждений. При этом он качал головой, и ворчал:

— Что за народ?! Разве можно зубами хвататься за всё, что в рот летит? Как теперь зубы выковыривать?

— Никто меня не бил! — Попытался гордо выпрямиться военоначальник, но охнул, и вновь схватился за шею, — Только у нас, сейчас, наказание одно, секир башка, называется.

— Совсем… странный народ, — задумчиво прокомментировал Спесь Федорович, и оглянулся на ватагу, — Ну что, братцы, пойдём, побеседуем с жрецами?

Ватага согласно отозвалась дружным рёвом, кулаки по-прежнему чесались.

— Вот и ладненько, — Кудаглядов повернулся к командующему, — Собирай своих, тех, кто на ногах остался, да и пойдём потихоньку.

Перьеносец тоскливо огляделся: те, кто остался на ногах, стремительно разбегались, похоже наказание касалось всех без разбора.

— Придётся идти…

Путь к столице был печален. Потрясенный волхв не смотрел по сторонам, командир побитого войска был не расположен к описаниям природных красот, а остальные… Остальные ворчали на жару, крикливых птиц, и вслух вспоминали о спокойной, неяркой, но берущей за душу, красоте родных лесов. Конечно, яркая красотка легко бросается в глаза, но приглядишься, и видишь всю её чужеродность, и пустоту. А посмотришь на какую-нибудь скромную дивчину, и вдруг, с абсолютной ясностью, понимаешь, что мир без неё тебе больше не нужен. Надо только внимательно смотреть, и помнить, что не всё золото, что блестит.

Столица никому не понравилась. Слишком много камня, слишком выпячивали какие-то ступенчатые здания, увидев которые, атаман сбился с шага, и потрясенно присвистнул, спросив у оказавшегося рядом Лисовина:

— Слушай, а мы здесь ничего не строили?

— Нет! — Категорически ответил Геллер, — Кто же строит дома с такими уступами на стенах? Сами, небось, додумались.

— И не только до этого, — потрясенно сказал Эйрик, до сих пор молчавший, — Как противно пахнет кровью.

Все принюхались, и Михайло стал неторопливо засучивать рукава.

— Подожди, — остановил его атаман, и обратился к сопровождающему, — Куда ты нас привёл?

— В столицу, — вздохнул воин, потёр шею, видимо прощаясь с головой, и продолжил, — Сейчас на площадку для игр, потом встретитесь со жрецами, и…

— И?

— Встретимся наверху пирамиды, — хмуро проворчал проводник, и снова вздохнул.

— Ты не вздыхай, а говори ясно и конкретно. — Горой нависли над ним Геллер и Непейвода. Но командир разбежавшейся армии вдруг перестал понимать общий язык, и отвечал только на своем языке, который никто не понимал, даже волхв. Пожав плечами, атаман оглядел свою компанию, показал кулак, что-то бубнящему под нос, Эйрику, и сплюнул:

— Пошли братцы, разберёмся, во что тут играют.

Площадка была странной, даже очень. Окруженная со всех сторон высокими уступчивыми стенами, вымощенная диким камнем, впрочем, старательно уложенным, с какими-то кольцами в противоположных концах, и самое интересное, только с двумя выходами. После того как ватажники вышли на площадку, один из выходов сразу закрылся, опустившейся сверху решеткой. Михайло оглянулся, смерил взглядом толщину прутьев, и криво улыбнувшись, решительно закатал рукава.

— Погодь, — остановил его атаман, — Не спеши, а то успеешь.

Как-то незаметно все ступени заполнились перьеносными мускулистыми людьми, и к ватажникам спустился наголо бритый, но тоже налитый здоровьем, мужчина, лениво зевающий:

— Я вам расскажу о правилах священной игры, чтоб вы могли не слишком оскорбить великих богов.

— Боги не дети, — огрызнулся волхв, — На незнание они не оскорбляются.

Жрец опять зевнул:

— Не спорь, чужеземец. Только мы, жрецы Сияющего, можем судить о нравах богов, остальные слишком глупы. Итак, слушайте, и не говорите потом, что не слышали… Всё равно ваш лепет никто слушать не будет. Вот священный мяч, — лысый кивком показал на черный продолговатый предмет, на носилках вынесенный на середину площадки, его можно брать только локтями…

— Почему?

— Прикосновение другими частями тела оскорбляет богов, — рявкнул жрец, и косо посмотрел на задавшего вопрос, — Потом священный мяч нужно забросить в кольцо, под которым будут играть соперники, причём так, чтобы не коснуться самого кольца.

— Чтобы не оскорбить богов?

— Правильно, в общем, играйте.

— А дальше что?

— В смысле? — Нахмурился жрец.

— Ну, забросим мы мяч, никого не оскорбляя, а что дальше? — Невинно поинтересовался атаман.

Лысый хмыкнул, но всё-таки снизошёл до ответа:

— Дальше победителей ждут почести, ночь с прекрасными девушками, и встреча утра на вершине великого храма.

— А дальше? — Продолжал давить Спесь Федорович.

— Дальше, дальше, — стал сердиться распорядитель, — Дальше бессмертная слава. И смотрите, за правилами строго следят лучшие лучники нашего войска. Они не промахиваются, и вот, отлично, вот ваши соперники. Сейчас будем играть.

С этими словами, жрец быстренько удрал на ближайшую ступень, и спрятался за спины воинов, доставших мечи и натянувших луки. Пока все, с интересом рассматривали выстроившихся напротив блестящих от масла атлетов, Иван подобрался к Эйрику, и тихо спросил:

— А что ты всю дорогу сочинял?

— Просил Одина, даровать мне мёд, чтобы сочинить вису о великой битве, но, как обычно, отозвался Локи. Но ты знаешь Иван, кажется, мои боги были правы.

Атаман прошелся к самому здоровому из соперников, перекинулся парой слов, и вернулся, рассерженный:

— Мне это очень не нравится. Эти дикари убивают, принося в жертву, и победителей и побежденных. Единственная разница, что победители сами должны, с гордостью, идти под ножи. Итак, слушай мою команду! Всем стоять и бояться, я буду выражаться афоризмами!

Ахнули все, не исключая воинов и затесавшихся среди них жрецов, потому что атаман во весь голос крикнул:

— Когда правила не позволяют выиграть, мужчины меняют правила, — и сразу, без перерыва, продолжил, — Лягай!

Туча стрел буквально затмила солнце, но вперёд вышел Эйрик, и начал свою, насквозь хулительную, вису. Все попадали на камни, заткнув уши, причём соперники, тоже последовали хорошему примеру. Иван остался на ногах, только быстро прочитал самый простой, детский, наговор:

Стрелы сгорели, видимо от стыда, потому что покраснел даже Эйрик, а дальше Иван не смог смотреть. Пусть враги, пусть они желали смерти, но видеть, как люди превращаются в горки жирно поблескивающего пепла, нет, это выше человеческих сил. К счастью, Эйрик закрыл рот, и очень многие воины только остались без оружия и головных уборов. Смертельно не повезло только близстоящим, среди которых были и все бритые. Когда слух вернулся, первое, что услышал Иван, был скрип поднимающейся решетки. Атаман оглянулся первым, покраснел и решительно закричал:

— Всем смотреть в небо! Иван! Тебя это особенно касается!!

Но Иван успел рассмотреть решительную девицу, выбегающую из туннеля. Очевидно, по причине жаркой погоды она была очень легко одета. В три цепочки, и два браслета. Судя по шорохам, девушка упала ниц, но все внимательно рассматривали одинокое облачко, явно смущенное таким пристальным вниманием.