– Ну, слава тебе, Господи!– перекрестился пострадавший. – Хоть жив остался.

Действительно, если бы вместо «Жигулей» с корпусом, словно яичная скорлупа, стояла «Победа» с крепким корпусом, как броневик, то отправился бы Богдан к праотцам, а не будь транспорта – разбился бы в лепешку о бетон. Крыша автомобиля, словно батут, смягчила удар.

На вой сирены с безумными глазами и пеной у губ подъезда выскочил владелец авто. Стащил с помятой крыши страдальца. Богдану этот затяжной прыжок обошелся в 200 долларов на ремонт и еще 50 на лечение ран. С той поры он носит ключ на груди, как талисман.

«СПЕЦЗАКАЗ»

Опытный фотограф сорокасемилетний Леонтий Колченог, некогда работавший в фотоателье «Мираж», перейдя на «вольные хлеба» и памятуя принцип «волка ноги кормят», ошивался в выходные дни у здания ЗАГСа, а в будни – у бюро ритуальных услуг, высматривая клиентов. Вооружившись фотоаппаратами «Зенит», «Кодак» и другими аксессуарами (в зависимости от заказов на черно-белое или цветное фото), он ненавязчиво, деликатно предлагал свои услуги. Охотно показывал ранее сделанные фотошедевры счастливым новобрачным и их шумной охмелевшей свите, либо скорбящим родственникам усопших, изображая печально-кислую мину и высказывая искренние соболезнования.

Недостатка в заказах, как впрочем, и в настырных конкурентах с дорогими аппаратами «Коника» и «Никон» и мощными объективами, не было. На безбедную жизнь, иной раз с коньячком и балычком, Леонтию хватало.      Изредка вкушал деликатесы с икрой и маслинами. В понедельник, который из суеверия прослыл, как тяжелый и черный, свадеб не предвиделось. Вряд ли кому взбредет в голову обручиться, соединить сердца в этот день, заведомо зная, что брак обречен, и после медового месяца наступят горькое похмелье, семейные склоки, обиды и слезы.

Прихватив спортивную сумку со штативом и фотоаппаратами, Колченог занял свое место у обшарпанного здания бюро ритуальных услуг. Интуиция его не подвела. Повесил на грудь «Кодак», развернул для рекламы мини-фотовыставку и дипломы за мастерство. Минут через пять к нему приблизилась женщина, лет эдак под шестьдесят. Благо, конкуренты отдыхали и Леонтий очень обрадовался этому обстоятельству.

– Надо срочно сфотографировать покойницу, – сдерживания рыдания, вытирая влажные глаза уголками черного платка, произнесла женщина.

– Не убивайтесь так шибко, все мы под Богом, – посочувствовал Колченог и поинтересовался. – В каком цвете будем снимать? Черно-белом или…

– В цветном, обязательно в цветном, чтобы видно было, как свечи горят и бледное лицо умершей.

– Процессию траурную тоже будем снимать?

– Нет, процессию не надо, только покойницу в комнате с ее дочерью, – ответила женщина.. – Пусть хоть фото сохранится на память о скорбном событии.

– Вы верно заметили, жизнь человечья быстротечна, а фото – вечно. Достанется и внукам, и правнукам, – с удовлетворением поддержал Леонтий и деловито сообщил.– Работаю с предоплатой. Для меня клиент дороже золота, но и время – деньги. К тому же имейте в виду, что я не просто фотограф, а фотохудожник или профессор в своем деле. Участвовал в престижных фотовыставках, имею кучу дипломов, грамот и призов. Но не возгордился, как иные, беру по минимуму. Не обессудьте, капитализм, рынок, коммерция, едри ее вошь в дышло, вынуждает вертеться белкой в колесе…

– Сколько? – промолвила она.

– За час фотосессии, без учета вредности, хотя никак не могу привыкнуть к горю, чужого ведь горя не бывает, за десять фотографий пятьсот рублей, – отозвался фотохудожник и посетовал. – Я бы и не прочь сбросить цену, но нынче очень дорогие фотоматериалы, химические реактивы. На чужом горе не наживаюсь, знаю меру…

– Ты, господин профессор, быстро управишься, – польстила и пообещала заказчица, подавая мятые мелким номиналом купюры.

– Кто преставился, кто Богу душу отдал? – спросил он, озадачив женщину.

– На месте узнаешь, – после паузы промолвила заказчица.

Они договорились о времени съемки в три часа пополудни, и гражданка удалилась. До съемки у Леонтия оставалось около четырех часов. Больше клиентов не предвиделось и поэтому он был рад хоть единственному заказу.

В назначенное время Колченог прибыл в один из частных домов, но внешних признаков, скорбящих соседей и друзей, будь то открытые ворота (пришла беда – отворяй ворота), крышки от гроба и деревянного креста, венков не увидел. «Наверное, чуть позже соберутся, а меня пригласили заранее, чтобы никто не мешал съемке», – решил он. Зашел во двор, а затем в веранду. Его встретила молодуха лет тридцати пяти от роду. Коричневая кофта, на голове черный платок. – Проходите в комнату, чувствуйте себя, как дома. Мама вас ждет, – сказала она, потупив скромный взгляд. – Пока вы будете снимать, я немного причепурюсь, наведу макияж, чтобы хорошо выглядеть на фото.

– Странно? – пожал Леонтий плечами.– В доме покойник, траур, слезы и стоны, а она вздумала чепуриться. Ох, уж эти женщины, никакой здравой логики.

Старинное трюмо в прихожей было задрапировано черной тканью, и этот признак смерти несколько развеял смутные сомнения, тревогу, было охватившие его. Леонтий вошел в полуосвещенную с зашторенными окнами комнату. В верхнем углу икона и лампадка с оранжевым язычком пламени. Посредине на табуретках стоял гроб, обшитый красным бархатом и отороченный черной тесьмой. Покойница, за исключением лица, была накрыта белой ажурной накидкой, сверху живые цветы. На тумбочке у изголовья в бронзовых подсвечниках возвышались длинные свечи. Колченог, не акцентируя внимание на деталях, быстро установил штатив и закрепил фотоаппарат.

– Ау, где народ? Где родственники и плакальщицы? – вполголоса произнес он, ощутив озноб и жуть от уединения с покойницей. Ему показалось, что кто-то затаился и пристально наблюдает за ним.

– Где-е родня, друзья-приятели? – он замер в оцепенении, на мгновенье задержав взгляд на лице усопшей. Увидел, как разомкнулись ресницы, и поймал на себе ее взгляд. Зашевелились губы, а у него остатки жидких волос встали дыбом. Она с обидой произнесла:

– Ирод, креста на тебе нет… Свечки, свечки зажги, бусурман, антихрист. Я те, за что большие кошты, полпенсии заплатила?

Леонтий побелел, словно мел, и только теперь вспомнил, что именно эта гражданка заказала съемку. Сбив штатив, как ошпаренный, выскочил из комнаты, столкнувшись с молодухой, успевшей нанести макияж.

– Старая идиотка! С ума спятила! – кричал он, пребывал в состоянии аффекта. – Обе чокнутые бабы. Упаси меня Господь от таких заказов.

– Не обижайтесь, профессор, мама давно хотела узнать, как она будет выглядеть в гробу, – пояснила дочка, часто моргая белесыми ресницами.

– В гробу я вас видел предупреждать надо, в таких случаях, – негодовал фотохудожник. – Сообщу в милицию, пусть вас определят в психушку, чтобы нормальным людям не отравляли жизнь.

И покрутил пальцем у виска. В проеме двери показалась старуха, в белой ночной рубашке, только косы в костлявой руке не хватало.

– Куды ты? Держи его, нехристя, Ганка! – закричала она и бросила на Колченога гневный взгляд. – Сымай меня, бестолочь! Я сама свечки зажгла. Такое с утра хорошее было настроение, так настроилась на съемку, а он все испортил. Постыдился бы себя профессором называть. Запомни, надо живого человека бояться, а не мертвого. Он, как та колода, ни рукой, ни ногой не пошевелит. Какой ты после этого фотохудожник, обыкновенный халтурщик.

Колченог чуть не впал в истерику, а старуха вдруг заявила:

– Отдавай деньги и прочь с моих глаз, мы с Ганкой настоящего фотографа, а не трусливого халтурщика, закажем.

БЕКОН

Вдоволь наслушавшись легенд, од, баллад и серенад о сале, Семен Запека, был очень озабочен и озадачен падением спроса на нацпродукт из-за роста цен. Поэтому окончательно и бесповоротно вместо коз и овец решил основательно заняться свиноводством. Причем, задался целью выдавать на-гора не примитивное, тонкое, словно у нутрии, сальце с черной щетиной, а бекон, который бы таял во рту, а бизнес не вылетел в трубу.