— Ты рассказываешь историю госпожи де Серни?

— Всему свое время, — ответил Дьявол и продолжил: — Одно время я полагал, что мне нет смысла тратить время на эту крошку, и оставил людям заботу развратить ее. Но ее мать вздумала доверить дочь заботам старого кюре, и тот обратил к религии пылкую душу, которую я намеревался использовать себе во благо. Помимо того, кюре добросовестно выполнял свой долг, настойчиво предохраняя ее от любого неправильного шага. Моя маленькая барышня превратилась в набожную и серьезную особу; она вышла замуж по любви, выбрав в мужья достойного человека, стала порядочной женой, потом чуткой и бдительной матерью двух милых детишек. Я посчитал, что это уж слишком, и занялся приведением ее превосходных качеств в соответствие с моими представлениями. «Черт возьми, сударыня! — сказал я себе. — Вы набожны — я сделаю Вас ханжой, настойчивы — я сделаю Вас упрямой, скромны — я сделаю Вас стыдливой до глупости, бдительны — я сделаю Вас подозрительной; ваш дом рай — я сделаю его адом».

— Какая жестокость!

— Оставь! — хмыкнул Дьявол. — Я больше всех вас похожу на христианина, я отношусь к ближнему, как к себе самому.

— Каким же милым способом ты добился своего?

— Тем же, каким она заработала все свои прекрасные качества.

— Как это? — не понял барон.

— Она стала безупречной особой благодаря стараниям добродетельного наставника, я дал ей наставника безнравственного.

— Чтобы он подорвал твердые принципы этой женщины и перечеркнул старания благочестивого кюре?

— Да нет! — Дьявол вальяжно развалился на шелковых подушках кареты. — Я не подкапывался под добродетель, я просто воспитывал ее сверх меры. Чтобы разрушить здание, есть два превосходных способа: разрушить фундамент или перегрузить верх. Я догадался воспользоваться самым оригинальным из всех изобретенных до сих пор убеждений.

— Что за убеждение?

— Нужно сказать, что существует некая религиозная мораль, согласно которой грехом считается все, что доставляет удовольствие. Аскеты и трапписты — вот секты, проповедующие эту мораль. Для них преступление не только съесть больше, чем необходимо, но и делать это с удовольствием — грех. Итак, я сначала сделал моего кюре главным викарием, заставив поверить в его собственные заслуги, — маленькая мимоходная подножка его добродетели, затем я заменил его молодым, еще тепленьким после семинарии и теологических дискуссий священником из разряда аскетов и направил к нему мою душку.

— И он в нее влюбился?

— Святый Боже! Святый Боже! Дорогой мой, как вы порой бываете глупы! — огорчился Дьявол. — Право, вы меня расстраиваете. Я же сказал, что воспользовался оригинальным убеждением. По-моему, это не имеет ничего общего с тривиальной и набившей оскомину историей влюбленного духовника.

— Ладно, оставим это. — Барона оскорбило восклицание Дьявола. — Так какое убеждение ты выбрал?

— То самое, о котором я упомянул и которое состоит в том, что любое удовольствие считается грехом, приводя к самым поразительным мукам совести. Итак, однажды моя милая набожная особа во время исповеди…

— Она на самом деле так набожна?

— Настолько, что носила власяницу.

— Как власяницу?

— Да вот так, власяницу.

— Где, черт возьми, их берут в наше-то время?

— Там, где люди твоего сорта не могут их увидеть, тем более что женщины, которые их носят, не имеют привычки выставлять себя напоказ.

— Должно быть, это занятное зрелище — богомолка!

— О да! — Дьявол сладострастно облизнулся. — Вот уж кто необычайно вкусен, чрезвычайно пикантен, восхитительно сладок! Влюбленная святоша — это рагу с медом и перцем: сладость и горечь обволакивают и обдирают нёбо, но для такого лакомства желудок должен быть покрепче твоего. Чтобы вкушать подобного рода любовь, нужно иметь закаленный желудок, такой, как у моего обжоры-архиепископа, кстати, нередко сластолюбие и чревоугодие прекрасно себя чувствуют под одним и тем же платьем. Но вернемся к нашей богомолке в исповедальне. Вот наш диалог…

— Так там был ты?

— Везде, где зло, там и я. Говорил аббат Молине, но суфлером был я. Итак, спокойно, елейным голосом я говорю моей курочке: «С тех пор как я стал вашим духовным наставником, дочь моя, я признаю, что во многом вы на правильном пути к спасению. Но меня терзает сомнение. Когда встречаешь добродетель такой чистоты, как ваша, кажется, что она претендует на совершенство, но разве можно обладать тем, что принадлежит лишь Господу Богу?»

— Это ты сказал, Сатана?

— А почему бы и нет? — ухмыльнулся Дьявол. — Бог совершенен, ведь он создал меня. Он совершенен уже потому, что он это сделал, ибо, если зло исходило бы не от меня, ему самому пришлось бы этим заниматься, и тогда к черту покатилось бы все его совершенство. Но ты меня без конца перебиваешь. На мои слова святоша ответила:

«Я хорошо подумала и, уверяю вас, не вспомнила ни одного другого греха, кроме того, в котором уже призналась».

«Но зачастую грехи совершаются по незнанию».

«Какие грехи, отец мой?»

«Серьезные».

«О, я от них избавлюсь! Говорите, я слушаю вас».

«Ответьте мне искренне: сколько времени прошло со дня ваших родов?»

«Полтора года».

«Полтора года! Два раза по девять месяцев, — произнес я мрачным голосом, — целых восемнадцать месяцев вы жили целомудренно, соблюдая воздержание?»

«Я замужем, отец мой, и полагаю, что подчинение желаниям мужа не означает нарушения устоев веры».

«И каков результат исполнения этих желаний?»

«Отец мой, я не знаю, что ответить и…»

«За эти восемнадцать месяцев у вас не родились дети?»

«Нет, отец мой, мои последние роды были крайне тяжелыми, и доктор предупредил меня о нежелательных последствиях, если я решусь родить еще одного ребенка».

«Какой позор!» — воскликнул я.

«У меня слабое здоровье…»

«Презренное создание! — Я перешел на шепот. — У тебя слабое здоровье, чтобы произвести на свет дитя, желающее родиться, но у тебя достаточно сил, чтобы подчиняться желаниям мужа, как ты изволишь выражаться. Теперь ваш союз не представляет собой священные узы, отныне — это вызывающее отвращение распутство, противоречащее воле Господа, который говорил: плодитесь и размножайтесь».

«Но я думала…» — задрожала она.

«Ты думала, несчастная! — Я негодовал. — Ты думала, это и привело тебя к падению: самомнение и тщеславие. Ты думала!»

Я произнес несколько восклицаний и пробормотал какие-то обрывки латинских слов, поскольку несколько «um», «us» или «o», вовремя произнесенные после шевеления губами, производят впечатление отличной церковной латыни. Я сделал вид, что успокоился, и объяснил кающейся грешнице, что наши ученые отцы теологи рассматривают как один из семи смертных грехов любое удовольствие, не имеющее никакой цели кроме наслаждения, и нагнал на нее страх столь долго продолжающимся детоубийством, соучастницей которого она стала.

— Да она дура, — рассмеялся Луицци, — и стоила того, чтобы наткнуться на такого же.

— Господин мой, — заметил Дьявол, — я знаю женщину, которая девять раз меняла исповедника, чтобы получить отпущение своего греха, и даже искала священника, который бы не задавал бы ей подобных вопросов. В конце концов она отказалась.

— От чего? — удивился Луицци. — От греха?

— Нет, от отпущения. Но в данном случае все было по-другому.

— И чем же все закончилось? — поинтересовался Луицци.

— Она заявила мужу, что он должен спать отдельно, во всяком случае до тех пор, пока не захочет третьего ребенка.

Сначала муж кричал — она была непреклонна; потом требовал — она отвечала как экзальтированная святоша; он относился к ней как к сумасшедшей, она к нему — как к низкому развратнику; они раздражались, оскорбляли друг друга, сердились, потом возненавидели один другого. В результате удачно запущенного мною дела жена ходит каждое утро исповедоваться, а муж по ночам уходит в город.

— Вот как? — засомневался Луицци. — Ты не врешь?