— Говорят, что архиепископ Толедский ложится спать, одевая на белые руки специальные перчатки, заполненные изнутри овечьим жиром, — рассказывал Кунц сидящему рядом другу. — Как ты думаешь, Бертрам, не стоит ли мне последовать его примеру? Или уже слишком поздно что-то менять?

Искалеченные огнем руки председателя трибунала всегда прятались в перчатки тонкой кожи днем, однако на ночь, в отличие от Верховного Инквизитора Испании, Кунц перчатки снимал.

— Гаспар де Кирога действительно красивый прелат, — продолжал Кунц, не дождавшись ответа. — У него красивая резиденция, уставленная дорогой мебелью, кованые узорные решетки на окнах, правильно составленные документы в архивах, глубокий голос, который нравится дамам, приходящим на мессу. Над креслом архиепископа Гаспара зеленый крест, покрывающийся почками. Наступит весна, друг мой, Бертрам, и под зеленью и цветами уже не будет видно креста, на котором висел Спаситель.

— Ты с годами смотришь на жизнь все мрачнее, — вздохнул Бертрам Рош. — Вчера, едва сойдя с корабля, ты с восторгом рассказывал мне о блестящих процессиях покаяний, роскошных аутодафе, на которых радуется кастильский народ. Но и дня не прошло, как ты уже строишь мрачные аллегории, и сам Верховный Инквизитор тебе не угодил.

— В Испании народ привык, еще со времен изгнания евреев и мавров, забавляться таким способом, — сказал Кунц. — Но за пределами империи наша вера все более хулима, нет у нее со времени победы над турками при Лепанто ни новых достижений, ни новых обращенных.

— Сражение у Лепанто состоялось всего пару лет назад, — вздохнул компаньон, — не заходишь ли ты в своей требовательности чересчур далеко, сын мой? Мнится мне, ты впадаешь в грех гордыни, и весьма близок к богохульству.

— Пока я не пересек черту, — улыбнулся Кунц, — расскажи мне еще о нашем новом наместнике.

— Он скорее старый, — усмехнулся Бертрам, поднимая оловянный бокал с красным бургундским вином, — но, несомненно, мудрый. Луис де Рекесенс командовал одним из флангов католической флотилии при Лепанто. Он подчинялся принцу Хуану Австрийскому, точно выполняя его план на битву, а значит, дон Луис сочетает в себе мужество и военные навыки. Он был наместником в Италии, представляя интересы короля в Милане и Неаполе, и ни разу не подвел его величество. Как политик, дон Луис лавировал, и весьма успешно, между интересами папского престола, магистратами итальянских городов и Габсбургами, как теми, что правят Германией, так и Филиппом Вторым.

— В каких отношениях он с Конгрегацией по делам веры и с папской инквизицией? — спросил Кунц.

— Сын мой, помилуй! — рассмеялся Бертрам. — Я видел нового наместника Фландрии всего пару раз, издали, на многолюдных собраниях. Все свои выводы я делаю по разговорам с разными людьми в Брюсселе. Ты полагаешь, эти люди сведущи в тонкостях итальянских внутренних отношений, интриг и партий? Но, зная нашего короля, можно быть уверенным, что Луис де Рекесенс верный и благочестивый сын Римской церкви. Если бы он таковым не был, король ни за что не возвысил бы его.

— Мне претит заниматься профанациями, вместо настоящих дел по укреплению святой католической веры, — сказал Кунц, пытаясь сосредоточить затуманенный взгляд на гобелене с изображением охоты. — Нам жизненно важно знать, поставлены ли нам ограничения новым статхаудером, и, если да, то какие действия окажутся за их пределами?

— Если бы я знал! — Бертрам поставил на стол свой кубок и начал перебирать костяные четки, которых ранее у друга Кунц не видел. — Мне было сказано, что новых епархий в Нижних Землях пока не введут, и открытые процессы по еретикам тоже сейчас нежелательны. Зато будет всячески приветствоваться любое разоблачение колдуна, ведьмы, оборотня или вампира. Это покажет народу, что мы боремся с настоящим злом, а не гоняемся за невинными гражданами.

— Хорошо, — сказал Кунц, отхлебывая пиво, — хоть какое-то дело. Надо будет снова нацелить агентов на поиск всяких диковинок и странностей. Из десятка пустых доносов на ведьм хоть один, а то и два оказываются дельными. На моей родине святые братья всегда усердно выпалывали семена чародейства. А что еще происходило в Брюсселе?

— На чествовании нового статхаудера присутствовали все именитые католические вельможи Нижних Земель: Эршо, Берлемоны, Тилли, Круа, Лалены, Мансфельды и наши друзья Маргарита и Филипп де Линь. Их духовника, отца Жерара, ты, должен помнить.

— Конечно, такой долговязый, в расшитой золотом сутане, стоящей дороже, чем боевой конь. Что с ним?

— Рассказал довольно любопытную историю, — лукавые морщинки побежали от внешних уголков глаз компаньона через виски к седеющим темным волосам. Но Кунц Гакке знал все риторические приемы своего друга, и не проронил ни слова, пока отец Бертрам выдерживал паузу. — Помнишь, когда мы ночевали в замке Белёй, ты сказал, чтобы я пригляделся к тамошнему пажу?

— Да-да, — в голосе Кунца прозвучал интерес. — Этот паж был представлен мне как антверпенец, но сам о себе он сказал, что родом из Флиссингена. Смуглый, красивый такой, Феликс ван… не помню. Кстати, почему ты не присмотрелся к нему, как я сказал?

— Да потому что утром его нигде не было видно, а после мы уехали, и более о нем не вспоминали.

— Ну вот, — Бертрам снова потянулся к оловянному кубку и, сделав глоток, продолжал. — Этот паж, как утверждает отец Жерар, играя в садах, повздорил с молодым де Тилли, избил его, отобрал кинжал, а когда один из крестьянских мальчиков бросился на помощь графскому отпрыску, этот Феликс, недолго думая, убил простеца, ударив головой об дерево, и тотчас сбежал куда-то в лес.

— В лес? Когда это было?

— Не так давно, этой осенью, — сказал отец Бертрам.

— Любопытно, — кивнул Кунц Гакке. — И что потом?

— Пажа искали, но так и не нашли, он будто бы сквозь землю провалился, — сказал компаньон.

— С его-то внешностью? — удивился председатель трибунала. Сотни раз проводивший расследования, инквизитор умел вычленять ключевые места в таинственных историях лучше, чем кто-либо другой. — Это все равно, как если бы наш новый фамильяр, — Кунц оторвал за светлые волосы голову молодого Хавьера от блюда, взял ломоть кровяной колбасы, откусил от нее преизрядно, поддерживая так и не проснувшегося молодого человека, позволил ему сползти под стол. — Как если бы наш фамильяр, говорю, пытался затеряться в краю мавров или индусов.

— Подвинь-ка блюдо, — попросил отец Бертрам, видя, что последней колбасы скоро не останется.

Инквизиторы еще выпили, и некоторое время молчали, работая челюстями. Остальные члены трибунала и работники Святого Официума уже разбрелись по другим помещениям и спальням дома, оставив начальство сидеть у стола, заставленного посудой и объедками.

— Пойти дать пинка лентяям? — в раздумье проговорил Кунц. — Сегодня забудут убрать за собой, а завтра, глядишь, забудут помолиться.

— Я еще не досказал, — поспешно вставил Бертрам, чтобы друг не вышел из-за стола. — Через какое-то время мать этого пажа, в антверпенский дом которой приходили с обыском, сама приехала в замок Белёй. Она в прошлом году устроила сына пажом, и теперь волновалась за мальчика. Отец Жерар говорит, что у женщины кожа цвета древесной коры, черные глаза, а губы огромные и влажные, как жаренные в масле грибы.

— Твой отец Жерар, судя по его описаниям, сам должен почаще навещать духовника, — вставил Кунц. — Будь я Филиппом де Линем, я не позволял бы такому исповедовать жену.

— Женщина сказала, что беспокоится за сына, который так и не вернулся в Антверпен. Она отправилась в ту крестьянскую семью просить прощения и оставить каких-то денег, но родители погибшего ребенка набросились на нее.

— И что?

— Она легко справилась с обоими, хотя отец Жерар говорит, что ростом отец убитого парня не уступает ему, а в плечах шире и сильнее.

— Весьма неосторожно с ее стороны! — прокаркал Кунц Гакке, расплываясь довольной улыбкой.

— Почему ты смеешься? — спросил Бертрам. — Что не осторожно?