Помрачневший Клод начал бурчать что-то насчет невозможности уступить монастырское имущество, но Феликс с силой наступил на ногу монаху, и, улыбаясь, произнес:

— Ваша галантность, сударь, под стать вашему благородству — ведь вы могли бы забрать скотину, даже не спрашивая нас. Мы с радостью дадим овец валлонским защитникам, лишь смею попросить вас, благородный шевалье, об одной малости: оставить нам записку о том, что вы забираете животин. Прошу об этом, не желая ни в коей мере быть назойливым, а лишь заботясь о том, чтобы нас не обвинили в потере порученных нашей опеке тварей.

— Непривычный вид у тебя, святой братец, — сказал командир валлонов, глядя на смуглое лицо молодого ван Бролина с пухлыми губами, широким носом и желто-зелеными глазами, — но видно, что вежеству и манерам ты обучен, как истинный дворянин. Вместно ли будет спросить, кто твои почтенные родители?

— Мои родители родом из далекого Новгорода, что в Московском княжестве, — отвечал Феликс. — Горю надеждой, повзрослев, возвернуться туда и обратить схизматиков к свету истинной Римской веры.

Сумасбродная идея сия, по-видимому, изобличила Феликса в глазах офицера как недалекого фанатика, и, подозвав писаря, валлонский командир распорядился насчет записки про отбираемых овец. Не прошло и получаса, как пастухи остались в обществе поредевшего стада, в котором насчитывалось теперь не более тридцати голов. Сумерки уже накатывались с востока, а, когда дорога нырнула в очередной лесок, стало еще темнее. Разведав невдалеке от дороги полянку, Феликс распорядился остановиться на ней и собрать хворост для ночлега.

— А я пока освежую овечку, — сказал он Клоду, как нечто само собой разумеющееся, забирая у монаха его пастушеский нож.

— Не можно! — заныл пастух, но Феликс уже постановил себе не обращать внимания на вечно недовольного Клода, и вообще отделаться от него при первой возможности.

— Заткнись, деревня! — рявкнул молодой ван Бролин. — Если ты против, я сам съем те ковриги с солью, которые выклянчил у обозных в обмен на овец. Бегом за хворостом!

Когда монах скрылся из видимости, Феликс в два прыжка настиг овцу, неосторожно отошедшую к распустившему почки кусту, и мигом зарезал ее. Пока жертва еще трепыхалась, он приник к ее горлу и пил кровь до тех пор, пока из-за спины не раздался вопль, и, повернувшись, Феликс увидел перед собой распахнутые в ужасе глаза Клода. Представив, какое зрелище являет сейчас он, с окровавленным ртом и руками, метаморф нахально рассмеялся.

— Иди сюда, — позвал он Клода, — у нас в Московии все так делают.

— Изыди, диавольское семя! — возопил пастух и побежал сквозь лес, проламывая ветки.

— Вот дурень! — крикнул ему вслед Феликс. — Остановись, тебя волки сожрут!

— Вы несомненно правы, молодой человек, — раздался насмешливый голос. Седой господин в черном плаще стоял у края поляны и смотрел вслед монаху. Потом его светящиеся во тьме глаза уставились на послушника. — Признаться, мы рассчитывали на баранину, однако некоторое разнообразие в рационе окажется лишь кстати.

— Вы хотите произвести хорошее впечатление, — сообщил Феликс незнакомцу, — однако до сих пор не представились.

— Ты не обычный монах, — догадался седой господин.

— Всего лишь послушник, — подтвердил Феликс, хотя понимал, что догадка незнакомца не об этом.

— Никогда не видел таких, как ты, — продолжал тот.

— Что вам угодно, господин без имени? — Феликс выпрямился, пряча руку с ножом за спиной.

— Право, я не хотел вас обидеть, — незнакомец сбросил плащ и стряхнул с ног сапоги.

Феликс и сам бы так поступил на его месте, если бы собирался перетекать. Именно в это мгновение метаморф был наиболее уязвим — прыжок, удар ножом, еще удар в меняющуюся полу-волчью, полу-людскую морду, еще удар. Готово — поскуливая, враг лежал у ног Феликса и, похоже, издыхал. Молодой ван Бролин перескочил через тело и побежал в ту сторону, куда направлялся пастух. Он еще сам не знал, что будет делать, если найдет Клода одного, но думать над этим ему не потребовалось: у монаха достало сообразительности вскарабкаться на толстое дерево, под которым, задрав головы, кружило трое волков. К этому времени в лесу окончательно стемнело, и Феликс решил отступить назад к стаду, оставшемуся беззащитным, в отличие от пастуха, которому на высоте ничто не угрожало.

Израненный вервольф корчился и скулил на поляне, по которой метались перепуганные овцы, но пока еще не думал издыхать. Метаморфов убить немного труднее, чем обычных живых существ, но слухи об их невероятной жизненной силе — не более чем выдумки напуганных людей. Раздеваясь, Феликс думал, что никогда еще не совершал многих вещей, которые являются исключительным достоянием их вида. Из рассказов матери он знал о невероятной силе леопардов, но никогда не испытывал ее так, как предстояло это сделать сегодня. Феликс принял Темный облик, вонзил клыки в раненого врага и, напрягая все мышцы до предела, вскарабкался вместе с жертвой почти на самую верхушку ближайшего старого дерева. Когда вервольф оказался надежно закрепленным на развилке толстых сучьев, Феликс опять перетек в Человеческий облик. Очень вовремя — на поляну под ними выскочило двое волков.

— Скажи своим, чтобы забирали убитую мной овцу и больше не появлялись рядом, — приказал ван Бролин, тяжело восстанавливая дыхание. — Делай это, иначе оторву голову! Ну!

Полузверь, застывший в своем безобразии, издал невнятные звуки, а Феликс попеременно смотрел на своего пленника и волков под деревом, чтобы понять, какое общение происходит между ними. Судя по тому, что волки вскоре потащили овечью тушку прочь с поляны, первая задача Феликса была выполнена.

— Ты можешь выглядеть, как человек, а то смотреть противно? — поинтересовался Феликс.

— Ты ранил меня, — по причине, видимо, половинчатости своего облика, а, возможно, из-за раны, нанесенной в голову, вервольф говорил неразборчиво.

— Благодари, что не убил.

— Благодарю, — не стал возражать вервольф. — Молодой господин очень добр.

— Что будет с третьим волком? — спросил Феликс. — И нету ли поблизости других?

— Волки более не побеспокоят, — пообещал полуволк. — Будьте добры, юноша, снимите меня отсюда!

— Вы оскорбляете мой рассудок, сударь, — улыбнулся Феликс. — Придется вам переночевать здесь, коль уж совершили глупое нападение на того, кто неизмеримо вас сильнее. Если ваша стая не совершит новых безрассудств, обязуюсь снять вас, когда буду уходить.

— Мальчик, — сказал вервольф, — ты не забыл о твоем дружке, который сбежал, узрев твой окровавленный лик?

— Что ты хочешь сказать? — Феликс уже приноровился распознавать звуки, вылетающие из удлиненной пасти нелюдя.

— Его следует убить, — пояснил вервольф. — Иначе он донесет на тебя в Святой Официум, причем, возможно, даже не сам. Ему нельзя позволить говорить с другими людьми о тебе.

— Он всего лишь глупый пастух, — поморщился Феликс, разглядывая свою мощную выпуклую грудь и плечи, развитые не по его тринадцати человеческим годам. В ночной весенней прохладе, обнаженный, он уже начинал замерзать.

— Подчас и ничтожнейший из ничтожных способен столкнуть с горы камешек, который, вызвав лавину, погребет под собой величайшего из великих. Боги любят насмехаться над могучими, — жалкий вид израненного вервольфа странно сочетался с его философскими сентенциями.

— Посмотрю я на него, а ты жди здесь, — ухмыльнулся Феликс и, перескочив на нижнюю ветку, следующим прыжком уже оказался на земле. Одевшись, он отправился в ту сторону, где в последний раз видел монаха, и обнаружил его уже у подножия дерева, на котором он пережидал опасность. В отличие от метаморфа, Клод ничего не видел в ночной темноте и трясся, не веря в уход волков, готовый при малейшей угрозе снова забраться наверх.

— Deus Deus meus respice me; quare me dereliquisti longe a salute mea verba delictorum meorum. Deus meus clamabo per diem et non exaudies et nocte et non ad insipientiam mihi tu autem in sancto habitas Laus Israhel. In te speraverunt patres nostri speraverunt et liberasti eos ad te clamaverunt et salvi facti sunt in te speraverunt et non sunt confuse,[17] — идя к монаху, коего и во тьме он прекрасно видел, Феликс распевал псалом, чтобы уверить пастуха в своей христианской природе, успокоить и поддержать его.