— Выводите! — подбитые гвоздями сапоги на толстой кожаной подошве отбили в последний раз ритм шагов по ступеням замка Стэн, и Кунц Гакке вышел из-под сводов, под которыми последние полтора года священный трибунал старался служить католическому королю и святой Римской церкви. Все напрасно — Луис де Рекесенс, наместник Филиппа II в Нижних Землях, устами своих представителей в Совете по делам мятежей повелевал убрать отделение Святого Официума из Антверпена в провинциальный Камбрэ, где находилась резиденция архиепископа Луи де Берлемона, которому переподчинялся трибунал. Председатель трибунала, правда, сопротивлялся, используя все возможные юридические и бюрократические зацепки. В католической империи волокита могла тянуться годами, та самая волокита, которая нередко искажала приказы, отданные через полмира, та самая, из-за которой система управления слишком зависела от родовитых идальго, как шершни обсевших государственные учреждения, та самая, которая на один дукат, имевшийся в распоряжении короля, требовала еще один, чтобы первый дукат дошел по назначению.

У самого берега Шельды стоял Бертрам Рош и близоруко щурился на зубцы барбакана. Некогда гладкое благообразное лицо компаньона покрылось сеткой морщин и немного обвисло на щеках и подбородке. Допрашиваемые, прежде тянувшиеся к нему в надежде на то, что благообразный, гладколицый компаньон будет добрее сурового Кунца, с годами утратили расположение к отцу Бертраму, смотрели на него, как на пустое место. Антверпенцы вообще в последнее время обнаглели, не выказывая к священному трибуналу ничего, кроме ненависти. Дело Амброзии ван Бролин, погибшей в подвалах замка Стэн, стало известно магистрату Антверпена, вызвало беспорядки, в Брюссель и даже сам Мадрид летели письма с подписями самых уважаемых горожан. Мертвая вдова капитана, известная своей набожностью и безупречной репутацией, победила Кунца Гакке, который вынужден был оправдываться. А сверху летели распоряжения не допускать пыток без веских доказательств вины, исключить из допросов с пристрастием все меры воздействия, кроме воды, не допускать никаких репрессий по отношению к еретикам. По счастью, еще важно было преследовать отступников, чтобы не допускать отречения наследственных католиков и монахов от веры отцов.

Стража вывела двоих несчастных, грязных, вшивых людей, чьи рты были заткнуты свинцовыми кляпами на кожаных ремнях. Бывшие монахи, принявшие кальвинову ересь, были сняты прямо с корабля, на котором они надеялись отплыть в Англию, и теперь дождались отправки в Сантандер под инквизиторским конвоем. Сам Кунц Гакке следовал вместе с ними, чтобы предстать перед Гаспаром де Кирогой с докладом, программой дальнейших действий инквизиции в Семнадцати провинциях, используя по-прежнему антверпенский замок Стэн в качестве штаб-квартиры. Слово Верховного Инквизитора Испании весило очень много за Пиренеями, и набожный король вполне мог склониться к его мнению, как он уже неоднократно делал, не позволяя даже самым знатным приближенным выходить победителями из конфликтов со Святым Официумом.

— Куда ты воззрился, брат? — крикнул Кунц, испытывая душевный подъем, с которым люди часто начинают путешествия.

— Вороны, — откликнулся Бертрам Рош, — я ищу ворон, а их совсем не видно. Это странно, ведь ты должен помнить, как недавно мы поражались их количеству.

— Я помню, — кивнул Кунц, — но сейчас весна, и птицы улетают на поля, — инквизитор сделал широкий жест рукой в направлении западного берега Шельды, на котором простирались ровные поля до самого горизонта, если не считать пары-тройки небольших деревень с колокольнями церквей и скудных рощиц. В те времена через широкую Шельду еще не перебросили мост, и город на противоположный берег не распространялся.

— Да, наверное, все дело в этом, — компаньон приблизился теперь к председателю трибунала. В доминиканской рясе с капюшоном Бертрам выглядел, как пьющий приходской священник. Напротив, от Кунца Гакке в дорожной одежде, со шпагой, кинжалом и пистолетом у пояса, веяло суровой силой. Годы лишь проредили волосы вокруг тонзуры, так что Кунц теперь выбривал только подбородок, не заботясь о прическе, однако теперь, в шляпе, инквизитор выглядел моложе своего ровесника Бертрама на добрый десяток лет.

— Как странно, что именно теперь, когда, казалось бы, самое время покончить с ересью и бунтом, королевские войска остались без жалованья, — сказал Бертрам, глядя на Кунца печальными карими глазами. — Как будто незримый враг затаился у самого престола, и коварно вредит замыслам короля.

— Испокон веков воинам платили за их кровь, — пожал плечами Кунц. — Что видят в жизни солдаты, кроме страданий, преждевременных увечий и смерти? Люди его величества имеют право, чтобы с ними расплатились по чести, как положено. Три эскудо в месяц — не такая уж большая плата лучшим в мире солдатам. И, возможно, армейские казначеи рассчитывали на то, что в кровопролитной битве на Моокерхайде, по меньшей мере, половина Фландрской армии ляжет в землю. Звучит отвратительно, но нам ли, служителям святой инквизиции привыкать к мерзостям человечества.

— Наша служба и наш долг, — начал Бертрам, но Кунц не дал ему продолжить.

— А вышло так, что на четыре тысячи убитых и пленных еретиков, полегло менее двухсот королевских солдат. Величайшая победа обернулась величайшим разорением казне. — Обращенные вперед ноздри святого отца раздулись, как происходило с ним обычно во гневе. — Меня всегда поражало, как финансовые интересы постоянно вступают в противоречия с вопросами долга, веры и чести. Не потому ли король и его великие полководцы, побеждая на полях сражений, отдают плоды этих побед голландским и зеландским торгашам!

— Пал Мидделбург, — кивнул Бертрам Рош. — Испанский гарнизон покинул последний оплот королевской власти в Зеландии. Старый Кристобаль де Мондрагон подписал сдачу города принцу Оранскому и вывел солдат из крепости без оружия и боеприпасов. Принц выполнил свое обещание, как положено благородному противнику.

— Принц Оранский то, принц Оранский сё, — прокаркал Кунц Гакке. — Он противостоит всему, во что мы верим. Он объявил о свободе вероисповедания в мятежных провинциях и хочет отложиться от империи. Он пошел дальше Аугсбургских принципов, которые худо-бедно, но все-таки поддерживали европейский порядок.

— Ты говоришь о cuius regio, eius religio,[26] принципе, установленном на рейхстаге anno 1555, всего каких-нибудь девятнадцать лет назад? — Бертрам печально улыбнулся. — А ведь сотни лет до этого единый закон святой Римской веры не терпел вовсе никаких оговорок, если не считать восточных схизматиков. Как можно думать, что Аугсбургский рейхстаг установит европейский порядок раз и навсегда! Теперь-то перемены в мире пойдут и вовсе невиданными темпами, раз им положено начало. Истинно говорю тебе, сын мой, мы живем в страшное время, предваряющее воцарение Антихриста!

— Я бы не хотел, чтобы последними словами перед моим отплытием были пророчества святого Иоанна, — Кунц обнял печального компаньона, похлопал по его плечу. — В этом году исполнится двадцать лет, как мы знакомы.

— Ты еще помнишь обстоятельства этого, так сказать, знакомства? — улыбнулся Бертрам Рош, глядя снизу на могучего друга, который некогда по ошибке арестовал студента Левенского университета. Невиновный студент мог бросить молодого инквизитора под горящими руинами, но, вместо этого, спас едва живого и выходил, пока Кунц Гакке не смог вновь забраться в седло.

— Пока меня нет, не влезай в опасные расследования, — сказал председатель трибунала, — занимайся доносами прихожан на священников, прочими внутрицерковными нарушениями.

— Я не в первый раз остаюсь без тебя, — Бертрам Рош постарался принять беззаботный вид.

— Раньше о тебе могли позаботиться фамильяры.

— Кстати, о них, — поднял указательный палец компаньон, — привези на сей раз кого-то потолковее, чем этот похотливый юнец Хавьер.