Удивительные вещи начали происходить на польской границе: здесь они оказались в окружении всадников, знаменитых на всю Европу гусар, которые почему-то были развернуты вглубь собственной страны, будто бы в ожидании кого-то. Никогда еще Феликс и Габри не видели всадников, носивших за спиной странные красивые крылья. Зачарованные этим зрелищем, они не воспользовались возможностью улизнуть, а потом грозный усатый офицер в черненых латах жестами велел им убраться с дороги. Они оказались в маленьком овражке за спинами гусарского оцепления. Группа роскошно одетых всадников на рысях близилась к пределам Польши, за всадниками виднелся обоз. Феликс залюбовался прекрасными лошадьми и нарядами этих новых людей, а потом с удивлением услышал французскую речь.

Старший из отряда гусар пал на колени перед щеголем в сверкающем камзоле, и начал упрашивать короля не покидать свою страну. К счастью, обе стороны не решились на какие-то насильственные действия, иначе не поздоровилось бы и двум случайным юным купцам. Габри, слабо понимавший по-французски, дергал Феликса, любопытствуя узнать, что происходит, и ван Бролин объяснил другу, что они стали свидетелями удивительнейшего события: Генрих Валуа покидает страну, где он пробыл королем несколько месяцев, чтобы принять французскую корону после смерти своего брата.

Наконец, король спешился и в обществе польского вельможи, не оставившего попыток вернуть беглого монарха, отошел к противоположной обочине, круг французских придворных и польских гусар тоже сместился немного в сторону. Феликс и Габри потихоньку, шаг за шагом, ведя коней в поводу, пробрались за спинами оцепления туда, где оно заканчивалось, вновь сели в седла и направились вглубь Польского королевства. Священная Римская империя немецкого народа осталась за их спинами, и отныне юные купцы оказывались в краях, где мало кто способен был их понять. Поначалу, впрочем, они не думали вовсе об этом.

— Это проклятье ночи святого Варфоломея, — поделился Феликс впечатлениями от известия о смерти Карла IX. — Такие злодеяния Господь не оставляет безнаказанными.

— Разве его брат, на то время герцог Анжу, не принимал участия в тех убийствах? — усомнился Габри.

— Принимать участие могли многие, но ответственность за все несет король, — сказал Феликс. — Несомненно, что без его приказа убийцы не решились бы выступить.

— Я слышал, что главными в событиях ночи святого Варфоломея были герцог де Гиз и Екатерина Медичи, вдовствующая королева, мать последних королей Франциска и Карла. Говорили, что король не хотел резни, что он уже отдал приказ Гаспару Колиньи поддержать восстание против герцога Альбы в наших Нижних Землях. Армия гугенотов была готова к выступлению на Фландрию, когда Филипп II приказал де Гизу, во что бы то ни стало сорвать замысел короля Карла, который любил Колиньи, как отца.

— Возможно, это правда, — сказал Феликс. — Тогда Карл тем более заслуживает хулы, как человек, предавший отца и допустивший его убийство.

— Ты прав, — согласился Габри, — хотя все это могло быть игрой короля, с самого начала надумавшего истребить гугенотов своего королевства.

— Если представить его так, поступок выглядит менее предосудительным? — спросил Феликс.

— Не знаю, — произнес Габри после некоторого раздумья, — возможно. Если это было частью продуманного плана, то король предстает не малодушным предателем, но расчетливым подлецом. Наверное, для его страны это лучше.

— Не обязательно быть тем или другим, — сказал Феликс. — По счастью, у нас есть принц Оранский, который лучше их всех.

— Ты не можешь знать, что он лучше, Феликс. Для этого надо быть знакомым с ним лично, и видеть, какой выбор он делает в сложных политических играх, чью сторону принимает, сильных или правых.

— Нет в мире никого, кто бы открыто выступил против Филиппа II, — ответил ван Бролин, — самого могущественного из всех Габсбургов, не считая его отца. Мы только сейчас, проведя почти месяц в пути, покинули владения этого дома. А есть еще Индии, которые по размеру превосходят Европу многократно, и среди всех этих бесчисленных пространств, есть только несколько маленьких провинций, которые голосом принца Оранского сказали: «Ты над нами более не властен! Филипп Второй, убирайся вон!»

Последние слова Феликс прокричал так громко, что его голос был слышен, наверное, и через границу империи. Впервые он оказался на территории, не подчиняющейся испанскому монарху и его кузену, императору Максимилиану, даже формально, и, что бы здесь ни произошло, чувство свободы от короля и ненавистных инквизиторов опьянило молодого ван Бролина.

Краков бурлил — как и Прага, правда причину тамошних народных волнений они так и не узнали, зато беспокойство поляков, внезапно лишенных властителя, было целиком объяснимо. На постоялом дворе в столице польского королевства им посчастливилось услышать фламандскую речь, и они обрадованно представились купцам из Амстердама. Услышав, что их юные земляки рассчитывают ехать с товаром в Московское княжество, голландцы посмотрели на них с сожалением, как люди обычно смотрят на скорбных умом.

— Я бы не советовал вам отправляться туда, молодые люди, — сказал пожилой торговец сельдью по имени Кристиан. — Эти земли пользуются среди деловых людей самой дурной репутацией. А торговый город, о котором вы говорите, стерт Московским царем с лица земли.

— Новгород стерт? Царем? — Габри совершенно непочтительно рассмеялся. — Это огромный город, второй по величине во всем царстве! Какой сумасшедший будет уничтожать свою торговую столицу, которая одних податей выплачивает, как целая провинция?

Феликс явственно увидел, что хамство его юного друга покоробило земляков, и более ни один из них не выразил желания наставлять молодых наглецов. Ван Бролин понимал, что за дерзостью Габри скрывается волнение и страх за отца, но как это можно было объяснить чужим людям?

И все же, когда они остались одни, между ними возникла первая размолвка. Феликс настаивал, что они много еще в жизни не знают, и должны уважительно относиться к людям, а тем более, землякам, которые гораздо опытнее их, и способны помочь словом и делом. Габри же разозлился и кричал, что надо полностью не понимать, что из себя представляет Великий Новгород, чтобы повторять глупейшие сплетни и слухи о его разорении. Феликс уже достаточно успокоился после событий в Антверпене, и считал, что целиком способен рассуждать здраво. Он понимал, что прав, скорее всего, пожилой человек, привыкший ценить свое слово, как любой голландский негоциант, а не маленький мальчик, которого ван Бролин имел глупость послушаться. Отец этого мальчика не уступал другим своим коллегам по цеху, и, если о нем столько лет ничего не слышно, то вполне вероятно, что его постигла смерть в трагедии такого масштаба, что уничтожила его родину.

С этого дня Феликс начал чувствовать, что действует вопреки здравому смыслу, но бросить друга он не мог, и утешал себя тем, что их путешествие пока протекает весьма успешно, и далее Фортуна тоже не обернется к ним спиной. Ведь не зря его имя в переводе с латыни означает «счастливый»?

Древний замок на Вавеле очень понравился Феликсу, как и вся польская столица. Это был богатый европейский город, где в соборах молились так, как он привык с детства, и которым до Генриха Французского управляли мудрые и справедливые короли. В Польше особенно чувствовалось, насколько важны в государстве вопросы престолонаследия: почивший год назад Сигизмунд Август, не оставивший после себя детей, вверг свою страну в период безвластия. Сотню лет назад последний бургундский герцог Карл Смелый пал в битве, а его единственную дочь удостоил любовью Максимилиан Габсбург. Если бы не тот брак, владыка испанской империи даже не помышлял бы о Нижних Землях. Правда, на его месте вполне мог оказаться французский король, чей предок поверг Карла Смелого у Нанси. Совсем недавно Феликс наблюдал за новым французским королем — что ж, по крайней мере, этот Генрих прекрасно одевается. Наверное, лучше, чем Филипп II, о котором известно, что он предпочитает в гардеробе черный цвет. Подумав об одежде, Феликс не отказал себе в покупке красивого фазаньего пера, гармонировавшего с темно-синим бархатом его шапочки, трофея с Моокерхайде. Настроение у него всегда улучшалось после покупок новых красивых вещей. Амброзия об этом знала лучше всех, вспомнил он, и сердце вновь защемило при мысли о милой матушке, которую на Земле он более не увидит.