— Да, мы не собирались вам мешать, — Габри, не отпускавший поводьев своего конька, стал забираться в седло, но тут молчаливая уродина встала и в мгновение оказалась рядом с ним. Двигалась она быстрее, чем обычный человек, но медленнее, чем Феликс ван Бролин. Носок его сапога с силой ударил в голову упырихе, и та, споткнувшись о белолицую, свалилась прямо в костер. Москва, уж на что невозмутим он был, от резкого движения хозяина попятился, вставая на дыбы.

Дальше все пошло еще быстрее: чан с ребенком, чье мясо и сало ведьмы собирались отделять от костей, перевернулся, ошпарив Солоху. Белолицая в ярости направила в сторону Феликса какое-то злое заклинание, но тот, успокаивая Москву, даже внимания не обратил на сгусток ведьминого проклятия. Габри, уже продев ноги в стремена, развернул Крыма в сторону, откуда они приехали, и, как мог, понукал его ускориться, молотя пятками по лошадиным бокам. Одежда на упырихе загорелась, немыслимые вопли боли, ругательства и стоны раздались вслед удиравшим друзьям. Они не оборачивались, пока не скрылись в густом лесу.

— Согрелся? — спросил Феликс, когда они уже основательно удалились по лесной тропе, и на лошадиных боках появилась пена.

— Пожалуй, — отозвался Габри, — теперь не мешало бы перекусить.

— Ты совершенно обезумел, друг мой, — сказал Феликс, отгоняя мысли о том, в каких условиях питался Габри на своем рабочем месте в Москве.

— Что именно показалось тебе безумным? — тропа сузилась настолько, что двум всадникам было по ней не проехать, и теперь Габри ехал позади, а нос Крыма едва не касался хвоста Москвы.

— Твоя попытка вести светский разговор, когда понятно, что мы столкнулись с чем-то опасным, и надо со всех ног уматывать.

— Странно, — сказал Габри. — Я думал, ты меня похвалишь.

— Я, похвалю?

— Конечно. Ведь я всего лишь попытался брать с тебя пример, — обиженно сказал Габри.

Феликс от этих слов смягчился и рассмеялся. Одному Богу известно, как бы изменила меня самого палаческая работа, подумал он. И все-таки я бы никогда не согласился заняться этим ремеслом добровольно. Не согласился бы сейчас, честно признался самому себе, но никуда бы не делся, если это был единственный способ пробраться к заключенному, которого хочу спасти.

В эту ночь им пришлось лечь спать полуголодными, едва заглушив аппетит несколькими случайно найденными грибами, обжаренными над костром на прутиках. По крайней мере, они весь день после бегства от ведьм и упырихи двигались на запад.

На следующий день они вышли к околице большого села, которое было почти целиком сожжено. Между домами лежали трупы, побитые и посеченные, старушечьи, мужские и собачьи. Коров, коз, птицы и овец в селе тоже не осталось, зато свиньи чувствовали себя весьма вольготно. На этом основании друзья сделали вывод, что виновники здешних бед — крымчаки.

В одном из домов, не до конца сгоревшем, удалось обнаружить кое-какую одежду, пахнущую пожаром и гарью. Эта находка была весьма кстати в преддверии наступающих осенних холодов. Тело одного из погибших защитников села скрывало под собой окровавленную саблю. Феликс вооружился и с одного удара уложил обгорелую свинью, поедавшую один из трупов. Освежеванную тушу зажарили на лугу, рядом с пасущимися лошадьми — жертвы татарского нападения уже начинали разлагаться, и Феликс решил совершить физическое усилие, чтобы не трапезничать в селе. Они набили желудки сочной свининой, завернули остатки в найденный кусок домотканого полотна, как вдруг лицо Габри вытянулось — он показал Феликсу на фигурку, выходящую из близлежащего леса.

— Этих ведьм тянет к нам, как магнитную стрелку компаса к северу, — лениво проговорил ван Бролин, не меняя позы.

Но изможденная грязная женщина в рваном платье не была ведьмой. За несколько шагов от костра несчастная упала на колени, протянула руки, и произнесла растрескавшимися губами:

— Прошу! Прошу! Все зроблю, шо прикажете!

— Чего ты хочешь? — спросил Феликс, жестом останавливая подползающую на коленях женщину в шаге от себя.

— Дайте поесть! Благаю!

— У нас только свинина, — сказал Феликс, отрезая кусок от вновь развернутого мяса. — Там в селе больше ничего не осталось.

— Татары ушли? — в глазах женщины впервые появилось что-то осмысленное. Она жевала и причмокивала, не заботясь о жире, стекавшем по подбородку.

Феликс кивнул на вопрос крестьянки, и отвернулся от неаппетитного зрелища.

— Дети у меня в лесу, — сказала женщина, поднимаясь на ноги. — Обещайте, что не тронете их. Если хотите, трогайте меня, только шоб они не бачилы.

— Ступай, — величаво махнул Феликс. — Никого не тронем.

— Мы студенты Ягеллонского университета в Кракове, — с гордостью добавил Габри. — Избавь нас от глупых речей.

— Что-то эта страна тоже не выглядит благополучной, — сказал Феликс, глядя в спину удаляющейся крестьянки, на ходу грызущей кусок мяса. — А поначалу, после парома на Десне, она мне глянулась.

— Есть ли вообще на свете уголок, где люди жили бы счастливо, не проливая кровь, не сгорая на кострах, не угнетая друг друга? — спросил Габри.

— В стране сновидений, — ответил Феликс, — хотя и сны могут быть кровавыми.

— Как это?

— Никогда не видел кровавых снов? — с улыбкой спросил ван Бролин.

— Когда я начинал работать подпалачиком, — вспомнил Габри, — кошмары преследовали меня и во снах. Сам не знаю, как достало у меня сил выдержать ужасы тех дней и ночей.

— Кровавый сон это не совсем ужас, — произнес Феликс, играя соломинкой во рту. — Это просто мир, где ты хищник, но жертвы умирают не взаправду. Как намек на то, что ждет всех нас впереди.

— Не совсем понимаю тебя, — сказал Габри, дотрагиваясь до рябого лица, кончиками пальцев исследуя вмятины и шрамы от прошедшей болезни.

— Собери-ка еще хвороста, — сказал Феликс, переводя разговор на другую тему, — придется нажарить еще немного мяса. А я пока вырежу кусочки полакомее. Они уже идут.

Габри поднялся на ноги, отряхнулся, и тоже разглядел давешнюю женщину, идущую к ним в сопровождении девочки, десяти примерно лет, и четырех-пятилетнего карапуза. Оба ребенка были грязны, как и их мать, но глаза девочки полнились каким-то удивительным спокойствием, в то время как ее брат не плакал только потому, что давно выплакал все что мог. Он судорожно всхлипывал, и был, казалось, на грани того, чтобы рухнуть и лишиться сознания, а то и самой жизни. Феликс не мог понять, как именно эти трое остались живыми и не плененными, тогда как все их односельчане потеряли родину или жизнь.

— Здравствуй, котик! — вдруг сказала девочка, приветливо глядя прямо Феликсу в глаза.

— А как тебя зовут? — опешивший Феликс только оглянулся, убеждаясь, что Габри удалился на достаточное расстояние, чтобы ничего не услышать.

— А Ясенькой, — улыбнулась девчушка. — Как хорошо, что мама к тебе вышла, славный котик. Мы поедим и поиграемся?

— Перестань называть меня котиком, — зашипел Феликс. — Я же не зову тебя человеческой девочкой? У меня есть имя — можешь называть меня Феликсом.

— Я никогда не слышала, чтобы кого-то так звали, — засмеялась Яся. — Кис-кис на конце имени! Давай лучше ты будешь Васькой.

— Тогда я назову тебя квочкой, глупая девчонка, — рассердился ван Бролин. — Меня не для того назвали Феликсом, чтобы всякая соплячка позволяла себе изменять имя, данное мне при крещении. Если ты веришь в Иисуса Христа и Деву Марию, тебе должно быть стыдно не знать, что именем Феликс были в свое время удостоены понтифики, восседавшие на престоле Святого Петра в Риме.

— Где это Рим? — спросила Яся и перекрестилась.

— Вы не католики, — констатировал ван Бролин, обращаясь к женщине, которая все это время шептала что-то на ухо сыну, вероятно, успокаивая его и обещая скорую пищу.

— Мы верим в Христа, добрый пан, — она тоже осенила себя крестным знаменем на манер греческих и московских схизматиков.

Феликс ножом отсек несколько кусков, вручил каждому по ломтю, и стал нанизывать сырые куски на ветку, прежде использованную им в качестве вертела. Тут подоспел Габри с охапкой хвороста, и мясные запасы вновь пополнились, пока от свиньи не остались одни кости, шкура и требуха.