— Останьтесь, прошу вас, — вымученная улыбка Гретель была красноречивей слов.

— Если у вас есть под рукой оружие, — сказал Феликс вознице, — а оно наверняка есть в соломе, где вы шарили рукой при нашем приближении, будет лучше, если вы кинете его мне при первых признаках опасности.

Но опасность, как выяснилось, уже миновала. Сурового вида вооруженные люди как раз заканчивали расправу над другими вооруженными людьми, на вид более оборванными, грязными и вызывающими жалость. Правда, это могли быть также разбойники, победившие людей местного барона, ведь проигрывающая сторона всегда имеет более жалкий вид. Пока Феликс рассуждал об этом, Арнхольд натянул вожжи, а к ним подъехал всадник в неполном доспехе с покрытым чеканкой морионом на голове. Шпага с витым эфесом была обнажена, незнакомец держал ее поперек седла, что выглядело угрожающе, хотя, скорее всего, всадник просто не успел вытереть клинок, а потом увидел новых людей и подумал: «Вдруг придется еще кого-нибудь проткнуть?»

— Мы следуем из Вены в Нижние Земли, — сообщил Феликс, кланяясь, как дворянин дворянину. — А вы, как я понимаю, охраняете безопасность путников в этой части княжества баварского?

— Вы уже в пределах Гессена, господа и дамы, — низким хриплым голосом сказал незнакомый рыцарь. — Разве не видели вы на замке в миле отсюда красно-белое знамя со львом, вместо бело-голубых шахматных полей Виттельсбахов?

— Простите нашу невнимательность, господин, или к вам следует обращаться ваша светлость? — спросил Феликс, который последний час разглядывал прелестное лицо Гретель и мало обращал внимание на окрестности. Теперь ван Бролин отдал должное украшенному гербом плащу воина, бархатному дублету с серебряным шитьем и высоким ботфортам светлой кожи.

— Позвольте представиться, я капитан Пауль фон Дармштадт, со мной стражники магистрата Бад-Хомбурга, и мы действительно понемногу очищаем дороги Гессена от разбойных шаек, — рыцарю было меньше тридцати лет, он цепко вглядывался в лица путешественников серыми глазами из-под рыжих бровей. Борода и усы у него были того же медного цвета. Необычный для здешних мест вид Феликса привлек внимание фон Дармштадта, и вызвал несколько избыточное любопытство последнего. Впрочем, намек на родство с флорентийским герцогом Алессандро Медичи, знакомство с Маргаритой Пармской и недавнее посещение Вены произвели впечатление на гессенского командира стражи.

— Просим прощения, что разговаривали недостаточно почтительно со столь знатными особами, — сказал возчик, краем уха слышавший разговор, когда фон Дармштадт, наконец, отъехал распорядиться, кого из пленных прикончить на месте, а кого везти в Бад-Хомбург на публичную казнь.

Спешившийся Феликс подошел к повозке, на которой девочка, внучка Арнхольда, сидела с раскрытыми глазами. Малышка улыбнулась Феликсу и протянула руку, чтобы погладить его, ван Бролин позволил ребенку дотронуться до темных кудрей.

— Не за что просить прощения, почтенный, — сказал он, глядя на улыбающуюся Гретель. — Едем за этими господами до их города. Нам пока по пути.

Остановились на постоялом дворе, рекомендованном все тем же фон Дармштадтом. Трактирщик был его добрым знакомым и выказал друзьям и семье Арнхольда особенное отношение, поместив их в хорошие чистые комнаты со свежим бельем, накормив превосходным ужином с тушеной бараниной и пирогом с капустой.

— Деньги наши на исходе, — сказал Габри Феликсу после трапезы, когда Гретель с дочерью поднялась наверх, и друзья остались одни.

— Черт, не дотянули до Семнадцати провинций совсем немного, — вздохнул ван Бролин. — А впереди зима, дороги развезло после дождей и, возможно, разливов. Даже боевые действия в эту пору года обычно не ведутся.

За окном, в раму которого была вставлена слюдяная пластина, оплывал пасмурный дождливый вечер, чужой германский город, чьи-то законы, молитвы, страсти, сражения. Габри очень кстати заговорил о бездомности в Чахтицком замке, вспомнил Феликс, вся моя жизнь стала теперь бессмысленным скитанием, затянувшимся визитом к чужим людям, я оставил свой дом во Флиссингене, бросил дом в Антверпене, я должен был уже давно отплыть от берегов холодной и злой Европы, где людей убивают за веру, за мысль, за недостаточно низкий поклон. «Меркурий» станет моим плавучим домом, с его палубы мне откроются страны, где люди живут как-то иначе. Может быть, их жизнь не наполнена страданием, болезнями, страхом голода? Или жить счастливо люди вообще нигде не умеют?

— Сюда идут, — Габри отвлек его от раздумий. — Судя по ботфортам и плащу, это наш гессенский друг фон Дармштадт и еще кто-то с ним.

Командир городских стражников успел сменить боевой морион на обычную шляпу с полукруглой тульей и белым пером цапли. Капитана сопровождал совсем молодой дворянин, чьи розовые щеки едва покрывала первая шелковистая бородка. Феликс надеялся, что его собственная темная растительность на лице выглядит более мужественно. Из оставленных им в прошлом вещей более всего он скучал по венецианскому зеркалу в антверпенском доме на улице Мэйр.

— Приветствуем господ студентов из Нижних Земель, — улыбнулся Пауль фон Дармштадт, жестом показывая хозяину, чтобы нес пива на всех. — Позвольте представить вам Дитриха Майринка, потомка графа Хоэнберга, чей род считается пресекшимся на предке Дитриха, не оставившем законных сыновей.

На нежных щечках бастарда вспыхнул румянец, Феликс представился ему и не забыл представить Габри, соблюдая всю возможную учтивость, поскольку сам часто изображал бастарда, и воображал себя на месте гордого и уязвленного потомка флорентийских герцогов, обреченного бороться с запятнанной от самого рождения судьбой.

— Чем обязаны чести вашего визита? — спросил Феликс, отхлебывая свежее пиво, так что пенка оставалась на его верхней губе. — Или вы покинули в такую погоду свой кров лишь для того, чтобы провести время в нашем скромном обществе?

— Вы употребили слово «кров», сударь, — ответил Пауль, сделал паузу, раздумывая над продолжением, и добавил: — хотя один из нас уже несколько лет не может обрести его под крышей родового замка.

— Вот как? — Феликс не собирался любопытствовать. Что надо, ему расскажут и так, не зря же эти двое притащились сюда в дождливый вечер, а фон Дармштадт — еще и после сражения на дороге.

— Старый замок Хоэнберг заколдован, — выпалил Дитрих звонким голосом, — в нем никто не может заночевать, а оставленные на ночь по собственной воле за немалое вознаграждение, находятся поутру мертвыми.

— Отчего же они умирают? — спросил Феликс. — И много ли было попыток провести ночь в замке?

— Никто не погиб от стали, — сообщил Пауль, — не было также другого кровопролития — от свинца, или, — тут воин перекрестился, — зубов и клыков. Некоторые оказывались в петле на большой высоте от пола, и неведомо, как они туда попадали, иных находили мертвыми вообще без всяких видимых причин, а кое-кто обнаруживался с поломанной шеей, вроде как после падения с лестницы. Хотя никаких следов на толстом слое пыли, кроме следов самих убиенных, при дневном осмотре не находят.

— Пробовали вызывать священника? — впервые раскрыл рот Габри. — Возможно, монаха, известного особенной святостью, или отшельника?

— Самое меньшее половина из тех усопших в Хоэнберге и были клирики, монахи да попы! — едва не выкрикнул Дитрих. — Теперь уже никто не хочет судьбу испытывать, хотя и предлагаю я немало.

— Сколько? — спросил холодно Феликс, стараясь не выдать интерес.

— Двести рейхсталеров, если просидите там ночь, непрерывно читая молитвы, и утром Хоэнберг очистится от скверны, — сказал Дитрих.

— А если мы просидим, а замок все равно не очистится? — усомнился Габри. — Почем нам знать, что заклятие уже снято? Вы скажете, надо подождать, день, два, неделю, месяц. Оказанная услуга за это время перестает казаться таковой, и начинает обременять человека, некогда и впрямь полагавшего, что сдержит обещание.

— Вы не доверяетесь моему честному слову? — холодно спросил фон Дармштадт. — Его еще никто не смел ставить под сомнение!