— Не нужно, товарищи, не нужно. Да вы посмотрите, сколько здесь этого мяса, неужели убудет?

Лешка через силу усмехнулся уголками губ:

— А вот если б на заводе у вашей «Лады» заднее колесо оторвали? Если бы все так делали? Мы ведь пример с вас, старших, должны брать. А чему учиться? Себя хотя бы уважали…

Данило Иванович вплотную подошел к Лешке. Тот стоял бледный, но спокойный:

— Вы мне в отцы годитесь. Но не хотел бы я такого…

Трое молчаливых зловещим полукругом заходили Лешке с тыла. И когда тот оглянулся, понял, что ему несдобровать. Но Данило Иванович вдруг движением руки остановил своих товарищей:

— Не надо!

Он снова, будто впервые, оглядел Лешку:

— Ты что тут — совесть ходячая? Или, может, из других органов?

— Просто я вырос в детдоме. Меня государство вырастило. И то, что вы тут крадете, вы у меня крадете, у наших младшеньких…

— И откуда ты взялся на нашу голову такой принципиальный? — Данило Иванович ногой выгреб из-под машины сверток. — Вы бы еще работали так, студенты. Тут на печеньице долго не протянешь.

А я подумал, что недаром бригадир назвал Лешу ходячей совестью. Есть люди, которые носят в себе всю тысячелетнюю совесть народа, его освященные веками понятия о чести и честности. Порой эти люди неудобны в быту, потому что состоят из одних углов. Но только с ними мы и чувствуем себя людьми.

…И снова с грохотом распахнулись двери рефрижератора, и переноска выхватила из темноты штабеля коровьих туш. Даже распиленные пополам гигантской циркуляркой, они казались вдвое больше свиных. Перед самыми дверьми, на полу, лежал огромный бык с железным кольцом в ноздре.

— Подставляй плечи, вегетарианец, — Данило Иванович вместе с Колей рывком подняли огромную тушу.

Лешка повел плечами и оглянулся. Все выжидающе смотрели на него. Он решительно нырнул под гору мяса, в которой было не менее ста килограммов. И сразу стал похож на гвоздик, вбитый в землю паровым молотом. Заскрипели доски трапа под его растоптанными валенками, и Лешка двинулся с места, не сгибая ног. Он будто нес на себе, на своих худых плечах всю тяжесть земли.

До тележки было шагов пять. Но каких сил стоило их пройти! Каждая крохотная выбоина на цементном полу отражалась болью на Лешкином лице. Из прикушенной губы, казалось, сейчас потечет струйка крови.

— Все! — Туша с грохотом рухнула на тележку. Он встал перед нею на колени, как тореадор, благодарящий соперника за невероятно тяжелую победу над ним.

— ... ... .... — сказал Коля, и это вдруг прозвучало оптимистическим гимном. Потом Данило Иванович виновато кинул:

— Досиди отдохни, человече…

Но Лешка поднялся и снова занял свое место в нашей очереди. Данило Иванович, крякнув, сам отнес вторую половину быка. И снова туши поплыли на тележку, а оттуда на лифт, а оттуда — в камеру, покрытую изнутри морозным мехом.

Партия сменяла партию, но мы таскали туши уже с какой-то злой легкостью, которой открывается второе дыхание. И будто вселилась в нас какая-то высшая сила. Данило Иванович немилосердно гонял тех трех молчунов, Колю и Профессора, и они беспрекословно подставляли плечи, будто оберегали Лешу от второй такой ноши, которая скорее бы раздавила, чем сломала его. Но он хмурился и упрямо лез вперед, не принимая ни от кого снисхождения.

Штабель уже завершали с трибуны, добрасывая последние тележки, когда Данило Иванович попросил Лешу найти несколько брусков, которыми мы перекладывали туши:

— Вот там, за штабелем, возле стены, посмотри, с вечера оставались.

Пошатываясь, Лешка отправился в узкую щель за трехметровым редутом окаменевших туш. Скоро оттуда донесся сухой треск. Бригадир недовольно спрыгнул со штабеля и пошел посмотреть, чем там занимается студент. Но только он нырнул в проход между цементной стеной и тушами, как снова раздался треск. Во всем штабеле что-то сдвинулось с места, тяжело заскрежетало, будто перед землетрясением…

— Беги! Убьет! — послышался оттуда голос Данилы Ивановича. Из щели метнулся бледный Леша. Штабель, подержавшись мгновение в нестойком равновесии, с грохотом, будто лавина, врезался в стену.

Трое молчаливых подбежали к Лешке.

— Он там, он держал, уперся ногами в стену и держал. Я только брусок хотел вытащить, край придавило, а оно и двинулось…

Трое молчаливых только зыркнули на неуча и с фанатической яростью бросились разбирать завал, не жалея ни рук, ни ног. Один из них буркнул:

— Гляди, парень, не дай бог… Данило нас оттуда вытащил. Было дело. Мы тебе за него…

Коля, сдирая ногти в кровь, оттаскивал туши. Профессор протирал очки и поглядывал на дверь, все время интересуясь:

— А если того?.. Мне б не хотелось в свидетели. У нас за совместительство могут знаете как…

Данило Иванович лежал на полу, как-то неловко вывернув руку. Коля расстегнул ватник и припал к груди.

— Дышит, — сказал он.

Данило Иванович шевельнулся, смешно, словно сыч, заморгал и удивленно поднял голову:

— Чего это вы? Меня так просто не убьешь.

Но когда попробовал встать, оперевшись на руку, застонал. Его погрузили на тележку и осторожно повезли в раздевалку. Коля, как прирожденный костоправ, снял с бригадира толстый свитер, деликатно помял плечо, шепча себе что-то под нос, а потом неожиданно дернул руку к себе. Данило Иванович невольно охнул.

— Ничего, — невозмутимо отозвался Коля, — сейчас прихватим бинтом — и хоть на парад. А то на праздники за всех тут дежурите…

Данило Иванович сел на скамью у стены, ожидая, пока Коля подвяжет ему руку, зябко поводя плечами.

Одолев слабость, Данило Иванович как-то несмело попросил Лешу подать из шкафа пиджак. Почему-то именно его. И Лешка, благодарно кивнув, пошел выполнять просьбу. А когда вынимал из шкафа пиджак, на лацкане что-то тихо тенькнуло.

— Вот так, студент, — кивнул Коля на боевые награды. — С человеком сначала нужно пуд соли съесть.

Вот сижу я воскресным утром на подоконнике, ем ложкой розовое варенье, слушаю заигранные пластинки, ищу себя в зеркальце и не нахожу. Все в нем плывет, как осенний дождь по стеклу… И Я ЗНАЮ, ЧТО Я ТЕБЕ НРАВЛЮСЬ, КАК КОГДА-ТО МНЕ НРАВИЛСЯ ТЫ… Стекают с бороздок желтые, грустные, дождевые слова.

Нет, не узнаю я себя. Разве такой была когда-то? Щечки с ямочками, волосики льняные, ну прямо куколка. Только без ярлыка и смешливая. Наша завпроизводством, тетя Глаша, так и говорила: «Люське все время смешинки в рот попадают». А нынче из меня грудной стон рвется… ПОГОВОРИ СО МНОЮ, МАМА, О ЧЕМ-НИБУДЬ ПОГОВОРИ…

Простушка, сказал он, простушка-пустушка. Бездуховная. Почему я такая, скажите мне, люди добрые, скажите?

Сижу на подоконнике одна, думаю — одна. Вообще, это редко бывает. Мы все больше вместе, компанией. Хорошо, когда так — и думать некогда. Все смешки, все шутки. А сегодня одна-одинешенька. Даже жутко. Галка, опять к Валерке пошла свитерок забирать, который сама же ему и подарила, потому что на танцах они поссорились. Зинка мороженым торгует на стадионе, на бутылку своему зарабатывает, иначе он и целовать-то ее не будет. У Витки новый кавалер, из института косметики, повел ее на собачью выставку. Витке хорошо, хоть кого окрутит, наденет черные очки — так ее издали за иностранку принимают. А она и рада-радешенька: «Фа-фа-фа-ля-ля-ля, не розумем, прошу пана». Так в прошлый раз без пана и импортных сабо с пляжа прибежала — нарвалась там на одного такого… Гуд бай, май лав, гуд бай… Куда мне до нее. Меня все насквозь видят, такая я простая. Старушки только меня и останавливают, чтобы спросить, как на базар проехать. Люська я, Люська.

Ох, как не люблю быть одной. Тетя Глаша так и говорит: «Люська у нас компанейская, за компанию и топиться пойдет». К Зинке сходить, что ли, кавалеров поотшивать? Так чего-то не хочется. Не могу, ну никак не могу понять, почему я такая. Всем весело — и мне радостно. Если у кого-то печаль, и у меня глаза на мокром месте. Подвываю, как собака, под этот патефон. А сама ведь никакая. Ни веселая, ни печальная. В школе учителя бились, бились со мной: «Эх, нет у тебя, — говорят, — аналитического подхода к жизни. Всё тебе хороню. Все тебе хороши».