Лишь на рынке Фома ожил. Тут пахло хорошо знакомым: парующей землей, свежей соломой, мокрым деревом, шерстью разного скота. На солнышке за дощатыми рядами дремали аквариумисты. В блестящих стеклянных кружках, словно блестки в волшебном фонаре, кружились вуалехвосты, пучеглазые рыбы-телескопы, загадочные скалярии и золотые рыбки. Фома, вспомнив своих прожорливых котов, потащил Незнакомку дальше.

В царстве пернатых они застряли надолго. Незнакомка вертела во все стороны головкой, безошибочно угадывая по пению название птичек. «Откуда она все это знает?» — удивлялся Фома. Ему же больше всех импонировали безотказные глиняные соловьи. А она разговаривала с попугаями, считала коленца канареек, зачарованно впитывала в себя весь этот гвалт, трещанье, цоканье, удары крыльев, будто в безумной весенней какофонии звуков слышала голос жизни.

— Теть, купите синичку. — Какой-то ловкий, розовощекий хулиган и двоечник дергал ее за рукав. — Первый сорт, совсем свежие. Кербель штука.

Знакомая синичка снова билась в клетке.

— Будь добр… — Незнакомка умоляюще заглянула Фоме в глаза. И снова за какой-то рубль он мог сделать человека счастливым. Это стоило так дешево. И он сделал это, хотя прежде хорошенько подумал бы, прежде чем кидать деньги на ветер. Он все-таки здорово изменился.

— Лети на волю, глупенькая. — Незнакомка открыла проволочную дверцу.

Обеспамятевшая синичка рванулась в небесную высь, но, сделав круг, села Незнакомке на плечо.

— Вот это да! — присвистнул подросток. — Я бы вам платил, если б вы со мной на ловлю ходили.

На вытоптанной площади Фома приценивался к нутриевой шапке, бил по рукам, сходился и расходился, ругая на чем свет стоит всех этих спекулянтов, но ничего так и не купил, потому что шла весна.

На выходе под забором их остановил сиплый басок. Таким голосом могла говорить большая, в рост человека, телефонная трубка. Но говорил человек:

— Алло, кореш, тебе пыжик нужен?

На сосновом ящике сидел сизый, с вермутом вместо крови человек в знаменитой, изготовленной по спецзаказу шапке профессора Забудько.

— Нет-нет, — испугался Фома, таща изо всех сил за собой Незнакомку.

— Тогда купи собаку, очень ученая, на газетах спит. А ну служи!

Чесоточный песик с большими ушами поднялся на задние лапки.

— На приеме у начальства, — подмигнул Фоме мужичище и хлестнул песика ремешком. — Голову ниже. Купите, а то все равно утоплю.

— Купи, Фомушка, ты добрый, — взмолилась Незнакомка.

— Не покупайте, не покупайте, — каркнула черная особа, влезая между ними. — Это у него неразменный рубль. Купят, отмоют, вычешут, а он назад убегает, к этому супостату.

— Почему так? — удивился Фома.

— Потому что знает, короста, что только этому бродяге и нужен. Он им тут уже десять лет торгует.

— А вы откуда знаете? — еще больше удивился Фома.

— Да кому ж еще это несчастье, — она кивнула на сизоносого, — кроме меня, нужно.

И Фома купил. Он все-таки очень изменился.

Новая мысль о солидарности всех оскорбленных заставила его задуматься. И то, над чем бы он прежде свысока, презрительно посмеялся, стало ему не смешно. Ему стало страшно за всех тех, которые бездушно смеются.

И прежде всего за себя.

Чем он лучше? Его судьба тоже в чьих-то руках. Кто он будет завтра, если провалится с диссертацией? Тоже никто. Потому что сам — никто.

Фома осторожно, вел Незнакомку назад в свой уютный домашний мир, все время ощущая на спине чей-то всевидящий взгляд.

А на углу, возле самого их дома из дырявой водосточной трубы зашелестела вниз страшная ледяная бомба, целясь острым клювом в темя Фомы… Он отшатнулся в сторону, совсем забыв о Незнакомке, спасая себя. Подсознательно, но крепко сидел в нем этот инстинкт самосохранения. Холодной сверкающей смертью поцеловала глыба асфальт позади Водянистого, и он помертвел, всем телом ощущая, как возвращается к нему многолетний ползучий страх.

Щенок присел, прижав уши, взвизгнул и махнул вдоль улицы, подобрав обрубок хвоста. Вот так же в этот момент, подобрав куцый хвост, рванула от Фомы, разбрызгивая лужи, его напуганная сызмала душа.

Нет, не до конца, видно, вылила бабка Князиха его детский испуг. Сидел тот страх глубоко-глубоко, зацепеневший, как маленький Фома в грязной яме в тот мартовский день, когда далекий фронт уже гремел за косогорами, а над ямой, в вышине, над селом, над всем залитым весенней водой миром разнесся ржавый звук, что разрывал воздух, выл иерихонской трубой, вещая катастрофу. И казалось: сейчас раздастся такой взрыв, который поднимет село, маленького Фому на вершину гигантского гриба, высосав все из глубокой желтой воронки. Закрыв уши, маленький Фома с ужасом ждал, когда это все произойдет.

Но поблизости, за сараем, на землю упало что-то совсем легкое, шлепнуло, словно листок на ладонь, и стихло.

— Фомушка, где ты? — крикнула через минуту оттуда мать. — Иди погляди-ка, что иродовы души придумали.

На земле, треснув от удара, лежала обыкновеннейшая металлическая бочка из-под горючего, в которой были просверлены дыры.

Все это мгновенно пронеслось в памяти — и как Фома, оправившись, ни убеждал себя, что ничего такого не произошло, оно все-таки случилось. Отчаянная храбрость того последнего месяца, такая смелая, безупречная работа стали казаться Водянистому просто неразумными, идиотскими, бессмысленными. Он пренебрег осторожностью бросил вызов судьбе и неминуемо должен был поплатиться за это.

Ох, и для чего он кусал протянутую ему руку помощи, зачем он лепил свою лихую, ни на что не похожую диссертацию, еще и утешался необычностью формы и весомостью содержания. Да ведь она ни на одну полку не станет. Негабаритная. Да ведь на него все в коридоре будут показывать: «Глядите — наш талант пошел».

— П-погоди, с-сейчас, — заикаясь, произнес Фома, прислонившись к стене. — С-сердце.

И уже Незнакомка, осторожно придерживая, повела Фому домой.

А вечером, когда он тенью скользнул на галерею, чтобы вынести мусор, его уже ждала нарядившаяся, как на праздник, Роза Семеновна.

От нее разило «Бон шансом» и самоуверенностью:

— Ага, испугался! Теперь ты снова мой. И ты снова сделаешь то, что я прикажу. Иначе сам знаешь…

Вязкая соленая слюна прилепила язык Фомы к нёбу. Он лучше мудро смолчит. Нынче рисковать нельзя. Одно слово — и его нет.

— Мон амур, — пыхая ему дымом в лицо, улыбнулась Роза Семеновна, — вы завтра же принесете мне базарные гвоздики. Иначе тебя снова навестит милиционер. А у этой твоей не то что паспорта, имени собственного нет.

Водянистый попробовал продвинуться мимо нее с ведром, но она цепко ухватила его за ухо и зашептала с трагическим надрывом:

— Цветы, мой головастичек, цветы, теленочек мой покорненький.

Ночью белый аист ухватил Фому за сорочку и понес над черными крышами, рядами уличных фонарей, мимо телевизионной башни в раннюю его юность. На берег поросшей водяными лилиями и роголистником чистой-пречистой речки, в звонкую летнюю ночь на Ивана Купалу.

Упал Фома посреди веселой толпы, посмеялись над ним хлопцы и девчата, знакомые-презнакомые. Всех он там увидел, даже тех, кто давно уже выехал из села. Желанной была эта встреча, потому что все они целую жизнь примерялись друг к другу, кто дальше пошел, кто лучше живет. Каждый машину свою с квартирой, «трюмою и кафелем» впереди себя пропихнул, чтобы другие видели, чего достиг. Но не видел того никто, и гибло то напрасно. А собрались все вместе — и всем стало ясно, что вовсе не добро, нажитое с годами, а человек нужен человеку.

Костер посреди поляны грел черное небо, звезды накалял докрасна. Густой лес вокруг стоял стеною, а посреди него — островок людей. И так им весело, так просто и хорошо было в своем кругу. Все же свои, все родные. Огляделся вокруг Фома и подумал: «За что страдал, на что полжизни испортил?»

Все вместе поужинали, еще больше повеселели и начали танцевать под бубен и гармошку, ни один не устоял, даже Фома забыл о своем галстуке и выписывал ногами кренделя.