Но за неуловимыми метафизическими призраками все гонялись еще с большею любознательностью и с большим рвением. После долгого забвения гений Платона ожил в Италии благодаря одному почтенному греку,преподававшему в доме Козьмы Медичи. Эта изящная философия могла принести некоторую пользу в такое время, когда Флорентийский собор был погружен в богословские споры; слог Платона представляет самый чистый образчик аттического языка, а его возвышенные мысли иногда отличаются тоном фамильярной беседы, иногда окрашены в самые роскошные цвета поэзии и красноречия. Платоновы диалоги представляют драматическую картину жизни и смерти мудреца, а всякий раз, как он спускается с облаков, его система нравственности внушает любовь к истине, к отечеству и к человеческому роду. Сократ внушал своими правилами и своим примером склонность к сомнениям и к свободе исследований, а энтузиазм последователей Платона, слепо преклонявшихся перед мечтами и заблуждениями своего божественного учителя, мог служить поправкой для сухого догматического метода перипатетиков. Достоинства Платона и Аристотеля до такой степени равны и вместе с тем противоположны, что их взвешивание может служить предметом бесконечных споров; но из столкновения двух противоположных рабств может возникнуть искра свободы. Новейшие греки разделились на эти две секты и сражались под знаменами своих вождей не столько с искусством, сколько с яростью, а выходцы перенесли поле битвы из Константинополя в Рим. Но этот философский спор скоро превратился в личную вражду между грамматиками, а Виссарион хотя и был приверженцем Платона, поддерживал национальную честь, вмешиваясь в борьбу с советами и с авторитетом посредника. В садах Медичи академическая доктрина привлекала к себе людей образованных и ученых; но это философское общество скоро разбрелось в разные стороны, и если произведения аттического мудреца еще читались кем-нибудь в домашнем уединении, зато более могущественный Стагирит по-прежнему был оракулом церкви и школы.

Я беспристрастно описал литературные заслуги греков, но следует сознаться, что латины не уступали им в рвении и даже превосходили их. Италия была разделена на несколько независимых государств, а честолюбие итальянских монархов и итальянских республик сказывалось в ту пору в том, что они старались превзойти одни других в поощрении литературных занятий и в наградах, которыми они осыпали ученых. Слава Николая Пятогобыла ниже его заслуг. Из плебейского звания он возвысился до папского престола благодаря своим добродетелям и своей учености; в нем личный характер человека всегда брал верх над тем, что могли ему внушать папские интересы, и он сам заострил то оружие, которое было вскоре направлено на римскую церковь. Он был в дружбе с самыми учеными людьми своего времени и сделался их покровителем, а его нрав был такой кроткий, что происшедшая в его положении перемена почти вовсе не была заметна ни для других, ни для него самого. Когда он просил принять от него какой-нибудь щедрый дар, он предлагал этот дар не как мерило заслуг, а как доказательство его благосклонности; если же какой-нибудь скромный труженик не решался воспользоваться такой милостью, знавший сам себе цену, папа говорил ему: “Примите это, ведь не всегда найдете другого Николая”. Влиянию папской власти подчинялось все христианство, и папа пользовался этим влиянием для приобретения не бенефиций, а книг. Он разыскивал покрытые пылью манускрипты древних писателей и в развалинах византийских библиотек, и в самых малоизвестных германских и британских монастырях, а когда нельзя было добыть оригиналов, ему списывались и пересылались верные копии. Ватикан, издавна бывший хранилищем продуктов суеверия и подлога, булл и легенд, стал ежедневно наполняться более ценными запасами, и в этом отношении Николай был так деятелен, что в свое восьмилетнее церствование составил библиотеку из пяти тысяч томов. Его щедрости латинский мир был обязан переводами сочинений Ксенофонта, Диодора, Полибия, Фукидида, Геродота и Аппиана, “Географии” Страбона, “Илиады”, самых ценных произведений Платона и Аристотеля, Птолемея и Феофраста и отцов греческой церкви. Примеру римского первосвященника следовал тот флорентийский торговец, который управлял республикой без всяких военных сил и без всякого титула. Козьма Медичи был родоначальником целого ряда монархов, которых имена и время царствования тесно связаны с возрождением знаний; его влияние возросло до того, что доставило ему всемирную известность; свои богатства он посвящал на пользу человечества; он вел сношения и с Каиром, и с Лондоном, и ему нередко доставляли на одном и том же корабле и индийские пряности, и греческие книги. Благодаря своему гению и своему образованию его внук Лоренцо сделался не только покровителем тех, кто подвизался на литературном поприще, но также их судьей и конкурентом. В его дворце признавалось право нищеты на пособие и право заслуг на награду; часы досуга он с наслаждением проводил в Платоновской Академии; он поощрял соревнование Димитрия Халкокондила и Анджело Полициано, а его ревностный миссионер Иоанн Ласкарис возвратился из своей поездки на Восток с сокровищем из двухсот манускриптов, из которых восемьдесят были до того времени неизвестны европейским библиотекам. Остальная Италия воодушевлялась такими же влечениями, а успехи этой нации на пути к просвещению вознаградили ее правителей за их щедрость. Собственная литература латинов осталась их исключительным достоянием, но эти ученики греков скоро сделались способными передавать другим и усовершенствовать полученные ими уроки. После непродолжительного наплыва иноземных наставников прибытие греческих переселенцев прекратилось; но язык, на котором говорили в Константинополе, уже проник по ту сторону Альп, и уроженцы французские, германские и английские стали распространять на своей родине то священное пламя, которое вынесли из школ флорентийских и римских. В произведениях ума, точно так же как и в произведениях почвы, предприимчивость и искусство ценнее даров природы: греческие писатели, преданные забвению на берегах Илисса, прославлялись на берегах Эльбы и Темзы, а Виссарион и Газа могли позавидовать научному превосходству варваров — точности Будея, вкусу Эразма, плодовитости Стефенса, учености Скалигера и прозорливости Рейске или Бентлея. Изобретение книгопечатания случайно доставило перевес латинам; но это полезное изобретение было употреблено Альдом и его бесчисленными преемниками на то, чтоб увековечивать и размножать произведения древних писателей. Вывезенный из Греции одиночный манускрипт воспроизводился в десяти тысячах экземпляров, и каждый из этих экземпляров был красивее подлинника. В этой форме произведения Гомера и Платона были бы более приятны даже для их авторов, а те ученые, которые объясняли смысл этих произведений, должны уступить пальму первенства трудам наших западных издателей.

До возрождения классической литературы европейские варвары были погружены в невежество и говорили на таких языках, которые носили на себе отпечаток их грубых нравов и бедности. Для тех из них, которые познакомились с более изящными языками Рима и Греции, открылся новый мир света и знаний; они вошли в общение со свободными и образованными древними народами и стали фамильярно беседовать с теми бессмертными людьми, которые выражались высоким языком красноречия и здравого смысла. Сношения такого рода должны были изощрять вкус и возвышать умы новейших народов; однако, судя по первым последствиям, можно бы было подумать, что изучение древних писателей не придало человеческому уму крыльев, а скорей наложило на него оковы. Как ни достойна похвалы склонность к подражанию, она носит на себе отпечаток раболепия, и первые ученики греков и римлян походили на колонию иноземцев, не имевшую ничего общего с характером своего времени и своей страны. Подробное и тщательное изучение самой отдаленной древности могло содействовать улучшению тогдашнего положения общества, но критики и метафизики сделались рабами Аристотеля; поэты, историки и ораторы гордились тем, что могли повторять мысли и выражения времен Августа; произведения природы наблюдались глазами Плиния и Феофраста, а некоторые приверженцы язычества стали втайне поклоняться богам Гомера и Платона. Итальянцы были подавлены могуществом и многочисленностью своих прежних союзников; в течение ста лет после смерти Петрарки и Боккаччо появилось множество латинских подражателей, произведения которых покоятся на полках наших библиотек; однако не легко бы было отыскать в этом ученом веке какое-нибудь замечательное научное открытие или какое-нибудь произведение фантазии или красноречия, написанное на общеупотребительном местном языке. Но лишь только почва глубоко пропиталась небесной росой, на ней стала быстро появляться новая жизнь; новые языки усовершенствовались; классики афинские и римские распространили изящный вкус и вызывали благородное соревнование: сначала в Италии, а потом во Франции и в Англии вслед за приятным господством поэзии и вымысла распространился свет умозрительной и опытной философии. Гению дается то, что достигается другими лишь в период умственной зрелости; но при воспитании целого народа, точно так же как и при воспитании одного человека, необходимо развить его память для того, чтоб он был в состоянии употреблять в дело все силы своего ума и своей фантазии, и никакой артист не достигнет одного уровня со своими предшественниками или не превзойдет их, пока не научится подражать им.