В богатую событиями эпоху осады и защиты Антиохии крестоносцы то ободрялись каким-нибудь военным успехом, то впадали в отчаяние, то наслаждались изобилием припасов, то истощались от голода. Философ мог бы подумать, что их вера имела сильное и серьезное влияние на их поведение и что подвижники креста, шедшие освобождать гроб Господен, готовились воздержной добродетельной жизнью к каждодневному ожиданию мученической смерти. Но эта добросердечная иллюзия исчезает перед действительностью и в истории светских войн редко встречаются такие сцены невоздержанности разврата, какие происходили под стенами Антиохии. Роща Дафны уже не существовала, но воздух Сирии еще был пропитан прежними пороками; христиане увлекались всеми соблазнами, какие представляет или осуждает природа; авторитет вождей не оказывал никакого влияния; проповеди и эдикты были одинаково бессильны в борьбе с нравственной распущенностью, столь же вредной для военной дисциплины, сколько несогласной с чистотой евангельского учения. В первые дни осады Антиохии и в первые дни обладания этим городом франки истребили с беззаботной непредусмотрительностью запасы провианта, которых могло бы достать, при строгой бережливости, на несколько недель и даже месяцев; в опустошенных окрестностях нельзя было ничего добыть, и даже туда они не могли проникать с той минуты, как были окружены тюрками. Неизменные спутницы лишений, болезни усиливались от зимних дождей и от летней жары, от нездоровой пищи и от тесноты, в которой жила эта масса людей, со всех сторон окруженных неприятелем. Сцены голода и мировой язвы всегда одинаковы и всегда отвратительны, и нам служило облегчением для этих страданий. Остатки сокровищ или добычи расточались на приобретение самой отвратительной пищи, а в каком бедственном положении находились бедняки, видно из того, что за козу платили три марки серебра, а за тощего верблюда - пятнадцать марок и что граф Фландрский просил как милости, чтобы ему дали пообедать, а герцог Готфрид взял взаимообразно чужого коня! На произведенном в лагере смотре было шестьдесят тысяч лошадей; из них оставалось перед окончанием осады две тысячи, а из этих двух тысяч можно было набрать в день битвы не более двухсот годных для употребления. Упадок физических сил и расстроенное от страха воображение заглушили пылкий энтузиазм пилигримов и желание сохранить свою жизнь брало верх над внушениями чести и религии. Между вождями можно назвать трех героев без страха и упрека: Готфрида Булонского, в котором душевная бодрость поддерживалась его благородным благочестием; Боэмунда, которого поддерживали честолюбие и личные интересы и Танкреда, который объявил как настоящий рыцарь, что пока будет стоять во главе сорока всадников, он не откажется от палестинской экспедиции. Но графы Тулузский и Провансский были заподозрены в притворном расстройстве здоровья; герцог Нормандский был отозван от берегов моря наложенными на него церковными карами; Гуго Великий хотя и командовал авангардом армии, но воспользовался сомнительным предлогом для возвращения во Францию, а граф Шартрский Стефан позорно покинул и знамя, которое носил, и совет, в котором председательствовал. Солдаты были обескуражены бегством виконта Мелюнского Вильгельма, прозванного Плотником за тяжелые удары, которые он наносил своей боевой секирой, а святые люди были скандализованы нравственным падением Петра Пустынника, который, вооружив Европу против Азии, попытался спастись бегством от эпитамии, наложенной на него невольным постом. Имена очень многих малодушных воинов (говорит один историк) были вычеркнуты из книги жизни, и позорное прозвище канатных плясунов было дано тем дезертирам, которые перелезали ночью по веревкам через стены Антиохии. Император Алексей, по-видимому собиравшийся идти на помощь к латинам, отказался от этого намерения, узнавши об их безнадежном положении. Они ожидали своей участи в безмолвном отчаянии; клятвы и наказания оказывались бесплодными и чтобы заставить солдат оберегать городские стены, приходилось зажигать помещения, в которых они жили.

Своим спасением и своей победой они были обязаны тому же фанатизму, который привел их на край погибели. Понятно, что при таком положении и в такой армии видения, пророчества и чудеса были нередки и пользовались доверием. Они повторялись с необыкновенной настойчивостью и с чрезвычайным успехом при бедственном положении, в котором находились запертые в Антиохии христиане; св. Амвросий уверял одну благочестивую духовную особу, что два года испытаний должны предшествовать эпохе спасения и благодати; дезертиры были остановлены появлением и упреками самого Христа; мертвые обещали встать из гроба и сражаться вместе со своими единоверцами; Дева Мария исходатайствовала прощение их грехов, а их бодрость была оживлена видимым знамением - благовременным и блестящим открытием святого копья. Политика их вождей была по этому случаю предметом горячих похвал, и она, бесспорно, была извинительна; но благочестивый обман редко бывает плодом замысла, хладнокровно обдуманного на многолюдном совещании, а обманщик, действующий по своей личной инициативе, может рассчитывать на поддержку людей просвещенных и на легковерие толпы. В лагере крестоносцев находился один священник марсельской епархии, одаренный от природы грубым лукавством и не отличавшийся безупречной нравственностью; он назывался Петром Бартолеми. Он появился у входа в зал заседаний совета, чтобы сообщить, что ему три раза являлся во сне св. Андрей, угрожавший ему страшными наказаниями, если он не исполнит волю Небес. “В Антиохии, сказал ему апостол, в церкви моего собрата св. Петра, подле главного алтаря, скрыт стальной оконечник копья, которым был прободен наш Искупитель. Через три дня его последователи узрят это орудие вечного спасения и достигнут при его помощи спасения в этой жизни. Ищите и найдете; несите его перед армией, и это мистическое орудие пронзит душу неверных”. Папский легат, епископ города Пюи отнесся к этому заявлению с притворным равнодушием и недоверием, но в это откровение свыше с горячностью уверовал граф Раймунд, который был избран своим верным подданным от имени апостола в хранители святого копья. Было решено приступить к делу и на третий день - после надлежащей подготовки молитвами и постом - марсельский священник повел за собой двенадцать благонадежных свидетелей, в числе которых находился и сам граф вместе со своим капелланом, а вход в церковь был загорожен в предохранение от натиска собравшейся толпы. Земля была вскопана в указанном месте, но рабочие, сменявшие одни других, дорылись до глубины в двенадцать футов и не нашли того, чего искали. Вечером в то время, как граф Раймунд удалился, а утомленные зрители начинали роптать, Бартолеми смело спустился в вырытую яму в одной рубашке и босоногим; в ночной темноте ему не трудно было скрыть от окружающих и за тем положить на дне ямы оконечность копью, принадлежавшего какому-нибудь сарацину, а первый звук и первый блеск стали вызвали благочестивый восторг. Святое копье вынули из углубления, завернули его в вышитую золотом шелковую покрышку и выставили на поклонение крестоносцам; их тревожное ожидание перешло в громкие выражения общей радости и надежды и упавшие духом войска снова воспламенились энтузиазмом мужества. Каковы бы ни были в этом случае хитрости вождей и их личные мнения, они искусно содействовали этому счастливому перевороту всеми способами, какие могли извлечь из дисциплины и из благочестия. Солдаты были распущены по домам с приказанием укрепить душу и тело к предстоящей борьбе, не стесняясь издержать последние съестные запасы для самих себя и для лощадей, и ожидать с рассветом сигнала к победе. В день празднования святых апостолов Петра и Павла городские ворота Антиохии растворились и из них вышла процессия монахов и священников, распевавших воинственный псалом “Да воскреснет Бог и расточатся враги его!”; армия выстроилась двенадцатью отрядами в честь двенадцати апостолов, а святое копье нес в отсутствие Раймунда его капеллан. Влияние этой святыни или трофея сильно чувствовалось служителями Христа и, быть может, даже его врагами; оно было усилено одной случайностью, военной хитростью или молвой, носившей на себе отпечаток чего-то сверхъестественного. Три рыцаря в белых одеяниях и в блестящем вооружении действительно или, как кому-то показалось, выехали из-за горы; папский легат Адемар объявил, что это были мученики св. Георгий, св. Федор и св. Маврикий. Среди боевой тревоги не было времени ни для сомнений ни для проверки и это благоприятное явление ослепило взоры или воображение фанатической армии.