Брат императора Исаака, Иоанн Комнин, после своего великодушного отказа от престола жил в покое и в почете. От своей жены Анны, отличавшейся несвойственным женщинам мужеством и умом, он имел восемь детей: его три дочери размножили родственные связи Комнинов с самыми знатными греческими семьями. Старшего из его пяти сыновей, Ма-нуила, похитила преждевременная смерть, а Исаак и Алексей восстановили царственное величие своего рода, так что два младших брата, Адриан и Никифор, могли пользоваться этим величием без всяких усилий или опасностей. Третий и самый знаменитый из пяти братьев, Алексей, был одарен от природы самыми выдающимися душевными и телесными достоинствами; эти достоинства были развиты прекрасным образованием и окрепли в школе повиновения и несчастий. Когда он был еще юношей, император Роман с отеческой заботливостью удалил его от опасного участия в войне с турками; но мать Комнинов была обвинена, вместе со всеми членами своего честолюбивого семейства, в государственной измене и была сослана сыновьями Дуки на один из островов Пропонтиды. Два брата скоро попали из ссылки в милость и вступили на военное поприще; они сражались друг подле друга и с мятежниками, и с варварами и были преданными слугами Михаила до той минуты, когда он был покинут всеми и самим собой. При своем первом свидании с Ботаниатом Алексей с благородным чистосердечием обратился к нему со следующими словами: “Государь, мой долг обязывал меня быть вашим врагом; воля Божия и воля народа сделали меня вашим подданным. Судите о моей будущей верности по моему прошлому сопротивлению”. Преемник Михаила отнесся к нему с уважением и с доверием: его мужество было употреблено в дело для борьбы с тремя мятежниками, нарушавшими спокойствие империи, или, по меньшей мере, спокойствие самих императоров. Урсел, Бриенний и Василакий были страшны и своими многочисленными военными силами, и своей воинской репутацией; они были один вслед за другим разбиты и приведены в оковах к подножию престола, и как бы с ними ни обошлось трусливое и жестокосердое правительство, были готовы превозносить великодушие и мужество победителя. Однако преданность Комнинов скоро заразилась страхом и недоверием, и было бы нелегко уяснить, в чем заключался долг признательности, связывавший подданного с деспотом, если первый из них был готов требовать уплаты этого долга путем восстания, а второй был готов расплатиться рукой палача. Отказ Алексея выступить против четвертого мятежника, который был мужем его сестры, уничтожил или изгладил из памяти его прежние заслуги; любимцы Ботаниата разожгли своими обвинениями честолюбие, которого они опасались, и удаление двух братьев, быть может, было вызвано необходимостью защищать свою жизнь или свою свободу. Принадлежавшие к их семейству женщины были укрыты в святилище, на которое не осмеливались посягать тираны, а мужчины сели на коней, выехали из города и подняли знамя междоусобной войны. Солдаты, которые были мало-помалу собраны в столице и в ее окрестностях, были переданы своему победоносному и оскорбленному вождю, а узы общих интересов и родственных связей обеспечивали ему преданность семейства Дуки, и борьба великодушия между двумя Комнинами окончилась тем, что Исаак возложил на своего меньшего брата титул и внешние отличия императорской власти. Они приблизились к Константинополю не столько с целью осадить эту неприступную крепость, сколько с целью навести страх; но стража вовлекалась в измену; одни из городских ворот были захвачены врасплох, а внимание флота было тем временем отвлечено предприимчивостью и мужеством Георгия Палеолога, который вступил в борьбу со своим отцом, не предвидя того, что он работает на пользу своего потомства. Алексей вступил на престол, а его престарелый соперник исчез внутри монастырских стен. Армия, состоявшая из людей различных наций, была удовлетворена дозволением грабить город, но Комнины постарались загладить это общественное бедствие слезами и постом и подчинились всем видам покаяния, какие были совместимы с верховным владычеством.

Жизнь императора Алексея была описана его любимой дочерью, которая вдохновлялась нежной привязанностью к отцу и похвальным желанием увековечить воспоминание о его добродетелях. Сознавая, что читатели не могут полагаться на ее беспристрастие, царевна Анна Комнина неоднократно заявляет, что помимо фактов, происходивших перед ее глазами, она справлялась с речами и с сочинениями самых почтенных ветеранов, что после тридцатилетнего промежутка времени никому нет до нее дела, и ей самой ни до кого нет дела, и потому она недоступна в своем печальном уединении ни для надежд, ни для опасений, и что истина, голая, ничем не прикрашенная истина ей более дорога и священна, нежели память ее отца. Однако вместо безыскусственности слога и рассказа, способной внушить нам доверие, мы усматриваем на каждой странице то усиленное старание выказать ораторское красноречие и ученость, в котором обнаруживается тщеславие женщины-писательницы. Настоящий характер Алексея совершенно теряется в ослепительном блеске его добродетелей, а рассказ, целиком написанный в тоне панегирика и апологии, возбуждает в нас недоверие и заставляет нас сомневаться как в правдивости историка, так и в достоинствах героя. Впрочем, мы не можем не согласиться с ее справедливым и важным замечанием, что смуты того времени были и несчастьем, и славой Алексея и что справедливость небес и пороки его предшественников обрушили на его царствование все бедствия, каким может подвергаться разрушающаяся империя. На Востоке победоносные турки распространили от пределов Персии до берегов Геллеспонта владычество Корана и полумесяца; Запад страдал от отважной предприимчивости норманнов, а в промежутки спокойствия Дунай приносил новые толпы варваров, приобретших в знании военного дела все то, что они утратили от смягчения нравов. Приходилось бороться не только на суше, но и на море, а в то время, как явные враги нападали на границы империи, тайная измена и заговоры нарушали внутреннее спокойствие дворца. Латины внезапно развернули знамя Креста: Европа устремилась на Азию, и этот яростный поток едва не поглотил Константинополя. Среди этой бури Алексей управлял кормилом империи с искусством и с мужеством. Во главе своих армий он проявлял отвагу в своих предприятиях, искусство в употреблении военных хитростей и терпеливость в своих тяжелых трудах; он умел пользоваться всякой удачей и заглаживал неудачи с неистощимой энергией. Он восстановил в лагерях дисциплину и создал своим примером и своими указаниями новое поколение мужчин и воинов. В своих сношениях с латинами Алексей выказал и терпение, и искусство; его прозорливый ум проник в сущность новых идей, которые господствовали среди вовсе ему не знакомых европейских народов, и я впоследствии опишу замечательную политическую ловкость, с которой он противодействовал интересам и страстям подвижников первого крестового похода. В продолжительное тридцатисемилетнее царствование он заглушил и простил зависть своих сверстников; он восстановил законы, обеспечивавшие и внутренний порядок, и права частных лиц; при нем процветали и искусства, которые питаются роскошью, и науки; пределы империи расширились и в Европе, и в Азии, и скипетр Комнина переходил к его потомкам до третьего и до четвертого поколения. Однако трудности, с которыми ему приходилось бороться, обнаружили некоторые недостатки в его характере и навлекли на его память более или менее основательные обвинения.

На устах читателя, вероятно, вызовут улыбку похвалы, которые так часто расточала спасавшемуся бегством герою его дочь; проистекавшие от его затруднительного положения слабость и осторожность могли бы быть приняты за недостаток личного мужества, а его политические уловки латины заклеймили названиями лжи и притворства. Множество принадлежавших к его семейству лиц обоего пола служили украшением для его трона и обеспечивали наследственность престола, но их царственная роскошь и гордость возмущали патрициев, истощали государственную казну и оскорбляли народную нищету. Анна может служить надежной свидетельницей того, что государственные заботы отравили его жизнь и разрушили его здоровье; жители Константинополя были утомлены продолжительностью и суровостью его владычества, и прежде, чем он кончил жизнь, он утратил и любовь, и уважение своих подданных. Духовенство не могло простить его за то, что он употреблял церковные сокровища на защиту государства; но оно хвалило его за богословские познания и за пылкое усердие к православию, которое он отстаивал и своим красноречием, и своим пером, и своим мечом. Его характер запятнало суеверие греков, и со свойственной человеческой натуре непоследовательностью император, руководствуясь одним и тем же принципом, основал госпиталь для бедных и убогих и осудил на казнь еретика, который был сожжен живым на площади перед Софийским собором. Даже искренность его нравственных и религиозных добродетелей была заподозрена такими людьми, которые провели свою жизнь в самой близкой с ним интимности. В последние часы его жизни, когда его жена Ирина упрашивала его изменить порядок престолонаследования, он приподнял свою голову и со вздохом вымолвил какое-то благочестивое замечание о мирской суете. Гневное возражение императрицы могло бы служить эпитафией для его гробницы: “Вы умираете точно так же, как вы жили,— лицемером!”