Неприятель наступал неохотно, а один из его вождей перешел с тридцатью приверженцами на ту сторону, где его ожидала неизбежная смерть. Во всех рукопашных схватках и в единоборстве отчаянное мужество Фатимидов было непреодолимо; но многочисленный неприятель осыпал их издали градом стрел, и все лошади и люди были мало-помалу перебиты; когда настал час молитвы, обе стороны согласились на перемирие, и бой в конце концов прекратился вследствие смерти последнего из товарищей Гусейна. Оставшись один, он от утомления и ран присел у входа в свою палатку. В то время как он утолял свою жажду несколькими каплями воды, стрела попала ему в рот, а его сын и племянник, отличавшиеся юношеской красотой, были убиты в его объятиях. Он поднял к небу свои покрытые кровью руки и произнес похоронную молитву за живых и за мертвых. В порыве отчаяния его сестра вышла из палатки и стала умолять неприятельского вождя, чтобы он не дозволил убить Гусейна на его глазах; по его почтенному лицу скатилась слеза, и самые отважные из его солдат стали со всех сторон подаваться назад, когда умирающий герой устремился на них. Безжалостный Самер, имя которого сделалось ненавистным для правоверных, стал упрекать их в трусости, и тридцать три удара копьями и мечами поразили Мухаммедова внука насмерть. Враги попирали ногами его труп и отнесли в Куфский замок его голову, а бесчеловечный Обейдоллах ударил ее палкой по рту. “Увы!— воскликнул один пожилой мусульманин,— я сам видел, как к этим устам прикасались уста пророка Божия!” Несмотря на то, что эта трагическая сцена смерти Гусейна происходила много веков тому назад и в отдаленной стране, она должна расшевелить чувствительность самого хладнокровного из читателей; а когда персидские приверженцы Гусейна, ежегодно справляющие годовщину его мученической кончины, совершают благочестивое странствование к его гробнице, они с религиозным исступлением предаются чувствам скорби и негодования.

Когда сестры и дети Али были приведены в цепях в Дамаск к подножию Йазидова престола, халифу посоветовали истребить популярный род, который он оскорбил так, что примирение было невозможно. Но Йазид предпочел более человеколюбивые советы, и несчастное семейство было отправлено с почетом в Медину, где могло смешивать свои слезы со слезами своих родственников. Слава мученичества заменила права первородства, и персидская религия признает двенадцать имамов, или первосвященников,— Али, Гассана, Гусейна и потомков Гусейна в прямой нисходящей линии до девятого поколения. Несмотря на то, что у них не было ни армии, ни сокровищ, ни подданных, они пользовались глубоким уважением народа и возбуждали зависть в царствовавших халифах; их благочестивые приверженцы до сих пор посещают их гробницы в Мекке, в Медине, на берегах Евфрата и в провинции Хорасан. Их имена нередко служили предлогом для восстаний и междоусобных войн; но эти царственные святые пренебрегали мирской славой, подчинялись воле Божьей и человеческой несправедливости и посвящали свою безупречную жизнь изучению религии и ее практическому применению. Двенадцатый и последний из имамов, известный под именем Магади, или Руководитель, жил еще более уединенно, чем его предшественники, и превосходил их свя-тостью. Он укрылся в одной из находящихся подле Багдада пещере; время и место его смерти неизвестны, а его приверженцы полагают, что он еще жив и появится перед днем последнего суда для того, чтобы ниспровергнуть тиранию Дежала, или Антихриста. В течение двух или трех столетий потомство Мухаммедова дяди Аббаса размножилось до тридцати трех тысяч человек; потомки Али, быть может, размножились в таком же размере; самые ничтожные из представителей этого рода считались более знатными, чем самые могущественные монархи, а самые выдающиеся из них превосходили ангелов своими совершенствами. Но их жалкая судьба и обширные размеры мусульманского владычества доставляли всякому смелому и ловкому самозванцу возможность ссылаться на свое родство с этим священным родом, а владычество Альмогадов в Испании и Африке, Фатимидов в Египте и Сирии, йеменских султанов и персидских Софиев было освящено именно такими неопределенными и двусмысленными родственными правами. Под их владычеством было бы опасно оспаривать законность их происхождения, а один из халифов — Фатимидов отвечал на заданный ему нескромный вопрос тем, что обнажил свой палаш. “Вот,— сказал Моэц,— моя родословная; а это,— прибавил он, бросив своим солдатам горсть золотых монет,— мои родственники и мои дети”. Множество настоящих или мнимых преемников Мухаммеда и Али носили почетные названия шейхов, сеидов, шерифов и эмиров, несмотря на несходство своего общественного положения, несмотря на то, что они были или монархами, или учеными, или дворянами, или купцами, или просившими милостыню нищими. В Османской империи они отличаются правом носить зеленую чалму, получают из государственной казны пенсию, не подлежат ничьему суду, кроме суда своего начальника, и как бы ни было ничтожно их состояние или звание, они все-таки кичатся преимуществами своего происхождения. Род из трехсот человек, составляющий настоящую и правоверную отрасль халифа Гассана, сохранился в священных городах Мекке и Медине без всяких пятен или подозрений в его чистоте; несмотря на происходившие в течение двенадцати столетий перевороты, он до сих пор сохранил за собой охрану храма и верховную власть над своим отечеством. Действительно, слава и заслуги Мухаммеда способны облагородить даже плебейскую расу, и древность рода возвышает курейшитов над менее древним величием земных царей.

Дарования Мухаммеда имеют право на нашу похвалу, но его успехи вызвали удивление, которого они, как кажется, не заслуживают. Можно ли удивляться тому, что толпы приверженцев усвоили учение и страсти красноречивого фанатика? Со времен пророков и до времен Реформации основатели ересей неоднократно прибегали к таким же средствам соблазна. Что удивительного в том, что частный человек схватился за меч и за скипетр, что он подчинил свое отечество своей власти и что его победы привели к основанию монархии? В истории восточных династий найдется немало счастливых узурпаторов, которые были более низкого происхождения, одолели более трудные препятствия, прославились более обширными завоеваниями и достигли более грозного могущества. Мухаммед был одинаково способен и заниматься проповедью, и сражаться, а сочетание этих противоположных способностей, увеличивая его славу, способствовало его успеху: влияния силы и убеждения, энтузиазма и страха постоянно действовали в одном и том же направлении, пока их непреодолимая сила не сломила все преграды. Его голос призывал арабов к свободе, к победе, к войне и к хищничеству, к удовлетворению и в этой жизни, и в будущей тех влечений, которые были в них всего более сильны; стеснения, которые он налагал, были нужны для того, чтобы поддержать кредит пророка и приучить народ к повиновению, и единственным препятствием для его успехов был его рациональный догмат единства и совершенства Божия. Нас должно удивлять не то, что его религия распространилась, а то, что она осталась неизменной: у исповедующих религию Корана индийцев, африканцев и турок сохранилось, по прошествии двенадцати столетий, во всей своей чистоте и полноте то самое учение, которое он проповедовал в Мекке и в Медине. Если бы христианские пророки св. Петр и Павел могли воскреснуть и войти в Ватикан, они, вероятно, пожелали бы узнать имя божества, которому поклоняются в этом великолепном храме с такими таинственными обрядами; в Оксфорде или в Женеве их удивление было бы менее велико; но им все-таки пришлось бы изучать церковный катехизис и сочинения тех православных комментаторов, которые объясняли смысл и их собственных произведений, и слов их Учителя. Но турецкая мечеть св. Софии изображает — только в более блестящем и более широком виде — ту скромную скинию, которая была воздвигнута в Медине руками Мухаммеда. Мусульмане повсюду устояли против соблазна низводить предметы своих верований и своего благочестия на один уровень с человеческими чувствами и человеческим воображением. “Я верую во единого Бога и в пророка Божия Мухаммеда” — таков несложный и неизменный догмат ислама. Они никогда не унижали интеллектуального понятия о Божестве изображением его в какой-либо видимой форме идолов; почести, которые они оказывали пророку, никогда не заходили за пределы того, что можно воздавать человеческим добродетелям; а его поучения сдерживали признательность его последователей в пределах рассудка и религии. Правда, приверженцы Али освятили память своего героя, его жены и его детей, а некоторые из персидских богословов полагают, что божественная сущность воплотилась в лице имамов; но их суеверие осуждено всеми суннитами, а их нечестие послужило своевременным предостережением против поклонения святым и мученикам. Метафизические вопросы о божеских атрибутах и о человеческой свободе обсуждались в сектах Мухаммедан точно так же, как и в школах христиан; но между первыми они никогда не воспламеняли народных страстей и никогда не нарушали в государстве внутреннего спокойствия.