— Ты мне еще заплатишь за это, земляная чере­пашка! — раздался из-за тяжелых свинцовых туч голос Хозяина Времени!

Лео, вздохнув, опустил Огненный меч.

— Да, друзья,— сказал он,— время летит дейст­вительно быстро. Нам надо торопиться.

Между тем неукротимый Тортон, пылая жаждой мести, летел по небу и кромсал тяжелые свинцовые облака своим железным мечом.

— Что же придумать? Что?! — бормотал он, об­рушивая на планету ливень за ливнем.— Как обма­нуть их? Может, незаметно вернуться к друидам и, похитив плоды с дерева Познания, так же неза­метно улететь? Тем более, что черепашек теперь с ними нет и помешать мне никто не сможет. По­жалуй, так и сделаю! — решил он.

Спустившись снова на землю к друидам, Хозяин Времени осторожно пробрался в волшебный сад, схватив корзину, наполненную плодами Познания, взмыл в небо.

Вдруг кто-то больно ущипнул его за ногу:

— Отдай плоды!

— Что?! Чего тебе, жалкий друид?!

— Отдай плоды!—хлопая крыльями, кричал Ась.— Я не отпущу тебя! — Он мертвой хваткой вцепился в щиколотку Хозяина Времени.— Отдай плоды!

— Плоды с дерева Познания отправятся ночью в источник Злого Огня, а ты, причем сейчас же — на землю! — Хозяин Времени, трижды сверкнув железным мечом, сбросил маленького Ася вниз.

— Беда! Беда! Друиды! Беда! — кувыркаясь в воздухе кричал Ась.— Тортон унес плоды с дерева Познания, и сегодня ночью они будут гореть в пла­мени Злого Огня! Это гибель, друиды!

— Лети скорей за черепашками! — приказал ему Ялли.— Ты должен догнать их. Расскажи им все, что видел.

— Лечу-у-у!

— Довольно! — сказал Микки, отстраняя пред­ложенный Рафом стакан.— Не хочу я твоего нек­тара.

— Во-первых, это черствая неблагодарность: нектар не мой, а подарок друидов. Во-вторых...

— А во-вторых,— перебил его Лео,— ты лучше посмотри, где там эта назойливая муха, которая недавно была летающим быком.

Раф взглянул в иллюминатор и сказал:

— Никакой мухи и других вредных насекомых не вижу.

— Прекрасно! Тогда идем на посадку.

Звездолет сел на зеленой лужайке посреди глу­хого леса.

Нежаркое утреннее солнце золотило траву. Сме­шанный аромат сырости, зелени и земли стоял повсюду. В чаще деревьев, где и в эту пору гнез­дился мрак, вспыхивали зеленые искры. Вели не­громкую перекличку лесные птахи. Бродил свет, трепетали тени, дымилась роса.

— Какая благодать!

— Уголок, которого не коснулась рука Высочай­шего Колдуна,— добавил Раф.

— Я чувствую себя здесь, словно в первый день рождения,— высокопарно заявил Донателло.

— Давайте прогуляемся,— предложил Лео.

— Выбирай направление,— предложил ему Раф.

— Пойдем по течению вот этого ручья.

— Нет возражений!

Некоторое время друзья шли молча, любуясь окрестными пейзажами.

Постепенно ручей делался шире. Его течение на­бирало силу, глубина увеличивалась, вода места­ми была аспидно-черной. Изменялся и характер берегов: вместо желтых отмелей пошли крутые обрывы с осыпями, к которым в угрюмой темноте и вечном молчании подступали прямые влажные стволы деревьев.

— По-моему, здесь не такое уж и благолепие, как на первый взгляд! — обронил Дон, пробираясь сквозь кусты.

— Мне тоже немного не по себе,— подтвердил Микки.

Лео крикнул. Но крик возвратился к нему тупым эхом, словно запертым на замок. И снова тишина.

Где-то плеснула рыба, что-то прошуршало в траве.

— Мне все же хотелось бы пройти до конца этой чащи,— сказал Лео.— Я чувствую: есть здесь ка­кая-то тайна.

Наконец друзья увидели впереди, сквозь стволы, просвет, заполненный сверкающей белизной.

— Наверное, известь... Известковый утес,— предположил Дон.

— Пожалуй,— обрадованно согласился Мик­ки.— Можно будет с высоты обозреть местность.

Но с каждым шагом то, что вначале предстало им как белая стена, прояснялось, обретало слож­ные очертания. Вот уже можно рассмотреть группу человеческих тел или статуй. Лео протер глаза. Да, так и есть: сквозь ветви мелькнул мраморный профиль, за ним другой, третий и наконец — чет­кий рисунок фигуры, словно парящей в лучах солнца, поднявшегося к зениту. Лео поймал себя на том, что невольно прибавляет шагу, подгоняе­мый любопытством.

— Осторожней, Лео! — предостерег его Дон.— Хотя в общем-то у меня распылитель наготове.

— С моим Огненным мечом мне нечего боять­ся! — сказал Лео.

Лес становился все реже. Впереди сквозила чуд­ная белизна. Когда же глазу предстала вся картина в целом, у Лео вырвался крик изумления:

— Друзья! Это не бред, не галлюцинация? Вы тоже видите? Видите?

— Да-да...— раздумчиво протянул Микки.

Дон и Раф молчали.

— Ведь это... это творение подлинного и высо­чайшего искусства! Какая же сила забросила его, подобно остывшей звезды в эти лесные дебри? — произнес Лео.

Здесь берега ручья несколько возвышались, образуя естественный постамент, на котором по­коилась групповая композиция. Постамент в виде мраморной лестницы без перил, изогнувшейся над ручьем высокой аркой, под которую, серебрясь и звеня, устремлялся поток. Концы лестницы почти сходились внизу, образуя как бы расеменное у основания кольцо.

По лестнице, улыбаясь и простирая вперед руки сбегал рой молодых женщин в легкой, облегающей их стремительные тела одежде. Все это произвело впечатление звучного веселого всплеска, овеянного счастливым смехом.

— Как живые! — вырвалось у Дона.

Две крайние женщины, коснувшись ногами воды, склонились над нею в грациозном замешательстве: еще две, смеясь, поощряли их: ну же, смелее! Остальные, образуя пары и группы, поспешали за ними, словно на какой-то таинственный и радост­ный обряд.

Центром чуда была легкая фигура, стоящая на­верху с лицом, обращенным к небу и руками, за­стывший жест которых говорил, что обладатель­ница их ощущает себя прекрасной: руки были приподняты с слабым сокращением маленькой ки­сти, выражающим силу и смущение, смутную пре­лесть юной души, смело и бессознательно требую­щей признания, и запрет улыбаться иначе, чем улыбалась она, порожденная тайной...

По всей длине лестницы, свешивая ползущие ветви, покрытые темными листьями, стояло не­сколько плоских ваз. Растения в них были, по-ви­димому, посажены давно, так как, ступив на самую лестницу, черепашки заметили, что земля в вазах и сухожилия ветвей хранят печать многих и мно­гих лет.

— Но ничто не говорит о древности самих скуль­птур! — прошептал Лео.— Это непостижимо! В них чувствуется нервная гибкость и современная слож­ность. Мрамор бел и чист...

— Смотрите! — вскрикнул Дон, указывая на медную дощечку, врезанную под ногами верхней прекрасной женщины.— Здесь что-то написано... Ты можешь прочесть, Раф?

— «Любовь, Свобода, Природа, Правда и Кра­сота»,— прочел Рафаэль.

Как только он произнес вслух эти слова, друзья отчетливо услышали чей-то негромкий голос.

—    Вы ничего не понимаете,— вещал он.— Меж­ду тем, все очень просто. Смысл в заговоре...

—    В каком заговоре?! — воскликнул Раф.

—    Тише! — поднял руку Лео.

—   Дело в заговоре окружности против центра,— продолжал голос.— Представьте себе вращение огромного диска в горизонтальной плоскости,— диска, все точки которого заполнены мыслящими живыми существами. Чем ближе к центру, тем медленней. Точка окружности описывает круг с максимальной быстротой, равной неподвижности центра. Теперь упростим сравнение. Диск — это время, движение — это жизнь, центр — истина, а мыслящие существа — люди...

—    Что-то очень сложно...— пробормотал Дон.

—    По окружности,— продолжал голос,— с виз­гом и ликом, как бы обгоняя внутренние все более близкие к центру существования, но фатально одновременно с ними описывает бешеные круги подчиненная логике жизнь, сообщая людям мень­ших кругов ту лихорадочную насыщенность, кото­рой полна сама, и нарушая их все более и более спокойный внутренний ритм громом движения, до крайности удаленного от истины. Это впечатле­ние лихорадочного сверкания, якобы предела счастья, есть, по существу, страдание исступлен­ного движения вокруг цели, но далеко, всегда далеко от нее. И слабые, как бы ни близки были они к центру, вынуждены нести в себе этот внешний вихрь бессмысленной торопливости, за гранью которых пустота...